Марат ВАЛЕЕВ

СВЕТОПРЕСТАВЛЕНИЕ

Публицистика, рассказы, миниатюры

 

 

 

г. Красноярск, 2006 г.

 

ГОЛОС МАРАТА ВАЛЕЕВА

 

       Читаю любой рассказ Марата Валеева - и сразу  слышу его голос, живой, явственный, хотя видел молодого писателя всего один раз, когда на собрании мы принимали его в Союз российских писателей.

       Это очень важное качество литературы - свой голос. Верно когда-то заметил Шукшин: любую дивную историю, даже отменный анекдот можно рассказать так, что и слушать никто не станет.

       Как, каким образом дается человеку его собственная интонация, вкус к яркому слову, такт, умение распределить слова таким образом, что ты внимаешь исповеди человека, как музыке - по нарастающей, радуясь и тревожась: что дальше?

       Конечно, в основе лежит талант. И конечно, жизненный опыт. И уж точно - жажда к работе, умение трудиться над словом.

       Про талант никто не знает, откуда он берется. Поцелует Господь-бог ребенка - вот и тянется он к сказкам, к мелодиям, к цветным карандашам. Но ведь бывает, молодой человек подавал надежды - вдруг скудеет сердцем, всё, что он пишет, скучно и серо...

           Душа обязана трудиться

           И день, и ночь, и день, и ночь!.. -

сказал замечательный русский поэт Николай Заболоцкий.  И видимо, Марат Валеев всегда следовал его завету, работая и журналистом в газетах, и пробуя перо в более вольных сюжетах.

       Мне одинаково интересны его воспоминания «Записки провинциального  газетчика», и его краткие, порой очень смешные, а бывает - и страшные рассказики. Он так и называет их, скромно и со знанием дела, - «рассказики». Когда дойдете до конца книги, уважаемый читатель, вы поймете, о чем я говорю.

       Пересказывать сюжеты - нелепый труд. Все равно, красочно и со вкусом, как автор, не перескажу. Но, признаюсь, эта небольшая книжка по прочтении вызывает бурю мыслей, волнение души... А для чего мы все пишем? Не снотворное же изобретаем за столом!

       Русская современная литература, кто бы в ней ни работал, «чистый русский» Евгений Попов или «русский абхазец» Фазиль Искандер, следует традиции великой нашей литературы: глаголом жечь сердца людей! Но порою и врачевать красотой и нежностью... Такие рассказы здесь тоже есть.

       Вперед, читатель! Время напрасно не потеряете...

 

Роман Солнцев.

31 декабря 2005 г.

 

 

 

 

Записки провинциального газетчика

ОТ АВТОРА

 

Мемуары пишут, как правило, люди известные, жизнь которых изобиловала событиями, коллизиями порой едва ли не вселенского масштаба и значения. Я имею в виду классиков литерату­ры, искусства, видных военачальников, политиков и иже с ними. Воспоминания таких людей, безусловно, интерес­ны, и заслуживают того, чтобы быть занесенными в ан­налы истории. Однако история-то ведь делается не толь­ко сливками общества, ее элитой, но и на долю масс и отдельных ее прослоек что-то тоже остается, верно?

Вот одну из таких прослоек, не очень толстую, но все же заметную, я и имею честь представлять. Это про­винциальная журналистика, в которой работают люди, живущие в самой гуще своих читателей и вышедшие из нее же в редакции множества "знамен", "авангардов","побед", "путей", "новей" (я перечислил лишь малую толику традиционных для районных, городских и облас­тных газет названий еще того, социалистического толка). То есть из гущи людской, с теми же достоинствами и не­достатками, сильностями и слабостями. Потому-то и по­лагаю, что мои незатейливые воспоминания могут быть интересны именно с этих позиций

 

 

ПЕРВАЯ  ПУБЛИКАЦИЯ

 

Отслужив в армии, я  в конце ноября 1971 года вернулся домой в  Пятерыжск, он же -  четвертое  отделение совхоза «Железинский».  Отдохнул пару недель,  чувствую - болтаться без дела больше не хочется. Специальность у меня была, устроился в трак­торную бригаду электросварщиком. Днем - работа, вечером - кино, танцы в сельском клубе, незамысловатые при­ключения и похождения, обычные для такого возраста. Но что-то во мне изменилось. Я  все больше и больше хотел писать. Еще в школьные годы участвовал в стенной печати, мои сочинения неред­ко признавали лучшими. В армии, грешным делом, писал (за "гонорары" - пайку масла, банку сгущенки, пачку си­гарет и т.д.) душераздирающие письма подругам солдат, которые они затем переписывали своим почерком и за которые девчонки влюблялись в них по уши. И у меня тогда возникали проблемы: парни буквально преследо­вали меня, требуя, умоляя о продолжении переписки с их подругами.

Мои родители выписывали районную газету "Ле­нинское знамя", на страницах которой время от времени  появлялись рассказы, стихи местных авторов, прочитав которые, я не без основания думал: "Господи, да ведь так-то и я могу написать! Даже получ­ше..."

Однажды с двумя пятерыжцами произошла занят­ная история. Мучимые похмельем, они с раннего утра раз­жились парой рублей и пошли за самогонкой по всем из­вестному в селе адресу. Хозяева только легли: они всю ночь перед новогодними праздниками варили зелье и себе на потребу, и, так сказать, на реализацию. Долго не хоте­ли открывать. В конце концов, сжалились. За протяну­тые им трясущейся рукой два мятых рубля налили страж­дущим еще теплого вонючего самогона в бутылку. При­ятели поспешили домой. Но поскольку теплый самогон -  прекрасное рвотное средство, а умирающие с похмелья мужики не могли себе этого позволить, каждая капля спиртного для них сейчас была как живая вода, они ре­шили остудить самогонку. Взяли и сунули бутылку в снег. Произошло то, что и должно было произойти. Мужики отказывались верить своим ушам и глазам, когда услышали легкий треск лопнувшей бутылки и увидели  начавший таять снег в том месте, куда вылилась самогонка. Реакция пьяниц была мгновенной: не сгова­риваясь, они опустились на коленки и горстями стали за­пихивать в пересохшие рты вонючую снежную кашицу... И потом сами же всем рассказывали эту историю. Я же не придумал ничего лучшего, как написать юмореску на этот сюжет и отправить ее в районку. Ответ из Железинки при­шел через месяц. Некий В. Циммерман (себя он называл литературным сотрудником) в пух и прах разносил пер­вое мое творение. Правда, признавал все же наличие у меня "определенных способностей". И я решил не сдавать­ся.

Еще до моего ухода в армию учудили мой младший братишка (ему тогда было лет десять) Рашид и отец. Как-то Рашид пришел домой с десятком тускло-золотых карасей за пазухой. Батя мой был заядлый рыбак и сразу спросил брата, где и как он наловил таких красавцев. Рашид шмыг­нул носом и сообщил, что это он с соседом  Ванькой Рассохой  намутил в Кругленькой ямке (озерцо такое пойменное). Для непосвященных поясняю, что значит "намутить". В не­большой водоем - как правило, ложбину в пойме, в кото­рой после весеннего половодья остается рыба, когда Ир­тыш возвращается в свои берега, - залазят несколько че­ловек, и ну давай вздымать ногами донный ил. Через не­которое время задыхающаяся рыба высовывается из воды, чтобы глотнуть свежего воздуху, людей посмотреть, себя показать. Вот тут-то не зевай, знай, хватай ее и выкиды­вай на берег. Сам я так никогда не ловил рыбу и не ви­дел, как это делается. Но рассказывали.

-А ну, сынок, пошли! - воодушевленно сказал отец, хватая ведро. - Сейчас мы карасиков-то натаскаем.

-Папка, я устал, и живот чего-то болит,  - заныл бра­тишка.

-Пошли-пошли, покажешь, в каком месте мутить надо!  

Отец не любил, когда ему возражали. А тут его еще охватил азарт. И Рашиду ничего не оставалось делать, как подчиниться. Они долго прыгали и ползали  по Кругленькой ямке, пока вся вода в озере не стала коричневой. На поверхность всплыли пара дохлых лягушек да возмущенные жуки-плавунцы, водоросли. Карасей же не было. До отца начало что-то доходить.

-Сынок, - сказал он ласково. - Скажи, где взяли ка­расей, и тебе ничего не будет.

Рашид выбежал подальше на берег, на всякий слу­чай заревел и признался, что карасей они с Ванькой на­трусили из чужого вентеря (вентиля, как говорят в Пятерыжске) и совсем на другом озере. А правду сказать он забоялся.

-Засранец! - сплюнул ряской отец и захохотал. Так его еще никто не проводил.

Я вспомнил эту историю и написал еще одну юморес­ку. Отослал в газету. Ждал долго. Но ни ответа, ни публи­кации в районке не было. Уже успокоился - не признают, и не надо! - как в один из июльских жарких дней 1972 года на четвертой странице "Ленинского знамени" увидел свою под­пись под юмореской "Карасятник". Рассказ был здорово подправлен, наполовину сокращен. Но в нем оставались целыми - слово в слово - несколько моих предложений и даже пара абзацев. Значит, могу писать! Такого чувства востор­га, радости я больше никогда не испытывал!

А вскоре пришло и письмо из редакции. Ответствен­ный секретарь Л. П. Кишкунов (позже его перевели редактором районной газеты «Вперед» в Экибастуз и я у него проработал шесть лет. Уже когда я из Казахстана уехал, экибастузскую районку "Вперед" закры­ли. А несколько лет назад пришло горькое известие: Киш­кунов погиб в дорожной аварии) очень тепло приветствовал меня, разбирал по косточкам мое творение. И предложил попробовать себя в качестве селькора. То есть, пояснял он, рассказы мои вре­мя от времени печатать будут. Но газете нужны материалы ­ о живой жизни села: о сенокосе, о жатве, о работе доярок, зарисовки о людях. Я согласился.

Это оказалось куда сложнее и скучнее, чем писать юморески.  Одно дело, когда сидишь и сочиняешь рассказы (куда «кривая», то есть собственная фантазия вывезет), и совсем другое - пи­сать, что называется, «за жизнь». Врать нельзя, ошибаться тоже нежелательно, потому что герои твоих газетных шедевров живут рядом с тобой, в буквальном смысле это­го слова, и покритиковать тебя могут прямо в глаза, а то и в глаз. Первый свой публицистический опус (с анонсом на первой полосе: «Очерк рабочего М. Валеева  «За ро­мантикой ехать далеко не надо» его напечатали  практически без задержки) я посвятил сверстни­кам, вернувшимся из армии и оставшимся жить и рабо­тать в родном селе. К этой публикации я отнесся уже бо­лее спокойно, чем к первой, но все равно был горд и сча­стлив. Газету с очерком прихватил с собой на работу, на полевой стан. Она мне жгла карман, однако никто в бри­гаде и словом не обмолвился о моей публикации. «Вид­но, еще не читали» - решил я. В обеденный перерыв пер­вым ушел из столовки в вагончик, где механизаторы обыч­но отдыхали: забивали "козла", читали свежую прессу, просто валялись на жестких лавках и полках. Еще никого не было, я быстренько развернул районку и положил ее на стол так, чтобы материал с моей подписью сразу бро­сался в глаза. А сам скромненько уселся в сторонке и за­курил.

Первым в вагончик зашел тракторист дядя Саша Горн. Я затаил дыхание и стал отстраненно смотреть в маленькое оконце, о треснувшее стекло которого с гром­ким жужжанием бились мухи. Дядя Саша с кряхтеньем умостил свое грузное туловище за столом, подтянул к себе газету и... шмякнул - прямо на мой очерк! - жирного под­вяленного леща.

-Подвигайся ближе, - доброжелательно сказал дядя Саша.  – Посолнцуемся...

А с коротких толстых пальцев его, которыми он пло­тоядно раздирал рыбину, на газету стекал янтарный жир, под которым расплывалась моя подпись.

Обида спазмом сжала мне горло.

-Спасибо, не хочу! - кукарекнул я и выкатился из вагончика. Да, слава - она приходит не сразу...

                                     

 

СТАРИК ДЕРЖАВЦЕВ НАС ЗАМЕТИЛ…

 

Осенью 1972 я, тогда двадцатиоднолетний электросварщик тракторной бригады четвертого отделения совхоза «Железинский», а по совместительству и начинающий селькор «Ленинского знамени», получил письмо от ответсекретаря этой газеты Леонида Павловича Кишкунова с предложением посетить редакцию для собеседования. Как раз закончилась уборка, зарядили дожди, мне в бригаде делать было нечего, и я отпросился у бригадира для поездки в Железинку. Мама снабдила меня трояком, я поймал на трассе Павлодар-Омск попутку и уже через полчаса вышагивал по вымытому дождями райцентру,  пахнущему мокрыми тополями и кленами. Расспрашивая редких прохожих, где находится редакция, дошел до обычного для Железинки беленого, крытого растрескавшимся шифером дома с палисадом, засаженным акациями и кленами. От других таких же домов этот  отличался лишь стеклянной табличкой (бронзовая краска на черном фоне) с крупно выведенным   названием газеты. Это была улица Квиткова. Из официальных учреждений на  ней же тогда располагалась, по-моему, только  районная почта.

Уняв сердцебиение (увы, даже пройдя службу в таких бесшабашных войсках, как стройбат, я продолжал оставаться хотя и вспыльчивым, но довольно застенчивым человеком), поднялся на невысокое крыльцо, еще раз набрал в себя побольше воздуха и толкнул грубо выкрашенную коричневой краской  дверь. Так я вошел в районную журналистику.

Сразу в прихожей увидел стол с пишущей машинкой, клавишами которой трещала миловидная шатенка (это была секретарь-машинистка Гильда Айхлер, по мужу - Тырсина, которая потом, за девять лет,  перепечатала груду моих «опусов»). Она вопросительно посмотрела на меня.

- У меня вот письмо, - сказал я и полез в карман пиджака. – Мне бы с редактором поговорить.

- Александр Сергеевич, - не вставая с места, негромко сказала секретарша мелодичным голоском  в находящуюся сбоку от нее открытую дверь. - Тут к вам молодой человек. С письмом.

-Пусть заходит, - также негромко сказал кто-то из глубины кабинета.

У меня неожиданно пересохло в горле (признаюсь – не только от волнения: накануне в бригаде хорошо отметили завершение уборки).

-Попить можно? – проскрипел я, увидев на столе графин с водой. Не дождавшись разрешения, набулькал полный стакан воды и поставил графин на самый край стола. Графин упал на пол и со страшным звоном разлетелся на множество осколков, расплескав при этом воду на пол, мне на ботинки и Гильде – на ее изящные туфельки. Перепугавшись, я резко поставил  стакан на место, и он тоже упал на пол и покатился, дробно  дринькая своими стеклянными гранями.  На деревянных ногах я  под изумленным взглядом секретарши шагнул в редакторский кабинет. Державцев на шум даже бровью не повел.

- Я  из Питера… то есть, Пятерыжска, - представился я. – Вы еще напечатали мою юмореску «Карасятник», две заметки и очерк. И вот товарищ Кишкунов прислал такое письмо, - я опять стал судорожно шарить по карманам.

- А, Марат! Ну, здравствуй, -  просто сказал Александр Сергеевич, как будто  знал меня сто лет, привстал  и протянул через стол руку. Это был невысокий мужчина средних лет с внимательными серо-голубыми глазами и проседью в темных волосах, с лицом крупной лепки.

– Садись. Вот что, парень, ты нам нравишься. Хочешь поработать в газете?

Я онемел. Для меня пределом мечтаний казалось то, что меня напечатали в газете. А тут еще и зовут в нее работать (откуда мне тогда было знать, что штаты в районных газетах преимущественно вот так и набираются, буквально с улицы – выпускники университетов в сельскую глушь ехать не хотели)!

- Но я ведь, это, без образования, - растерянно сказал я.

- Дело наживное, - ободряюще сказал Державцев. – Главное, у тебя есть способность к письму. И желание, так ведь?

Да уж, желания у меня писать было хоть отбавляй. Я вернулся в Пятерыжск как на крыльях, сообщил родным, что меня берут в газету.  Отец отнесся к этому известию сдержанно, хотя и видно было что доволен. Мама же сначала испугалась, потом обрадовалась, прослезилась и сказала с гордостью, что я  весь в ее  пра-пра-прадеда. О нем она рассказывала часто: мой дальний предок был грамотным по тем временам человеком, принимал участие в Отечественной войне 1812 года - был полковым писарем, и в родную татарскую деревушку Амзю  «дембельнулся»  в карете, набитой трофеями. Тоже мне, сравнила! Вот если бы он после себя оставил какие-то записи, чтобы я ими сейчас мог воспользоваться!

Односельчане к тому, что я ухожу работать в газе­ту, отнеслись с любопытной настороженностью: «Надо же, еще недавно бегал по деревне босиком, а туда же. Ну-ну...» Управляющий отделением Г. П. Кутышев заяв­ление подписал без проволочек, директор совхоза Э. Т. Айхлер (это его дочь Гильда работала в редакции машинисткой) - тоже, и уже второго октября  1972 года я вышел на работу в качестве штатного сотрудника газеты. Жил на квартире у матери нашего завклубом железинца Григория Витковского, с которым мы приятельствовали. В редак­ции тогда работали, кроме уже названного Кишкунова, очень сильный газетчик - заместитель редактора Калиновский Владимир Мартынович, и мы: пришедшие сразу после шко­лы  дородная заведующая отделом писем Ольга Сущенко, корреспондент Геннадий Державцев, бывший шофер Владимир Рыжков  и я, бывший сварщик. Такая «пестрота» в кадрах объяснялась элементарной нехваткой профессиональных журналистов. А чтобы газету было кому заполнять, редактор вынужден был брать в штат людей, имеющих хотя бы относительные способности в эпистолярном жанре,   в лучшем случае -  писавшие в школе недурные сочинения. Александр Сергеевич, сам в прошлом учитель, нередко обращался в школы при по­иске кадров, отсюда - постоянное наличие в штатном рас­писании двух-трех вчерашних выпускников.

Из-за школьной парты пересели за редак­ционные столы и работали со мной  в разное время братья Державцевы Ген­надий и Леонид, Ольга Сущенко, Петр Поминов (его старший брат Юрий, ныне редактор областной  газеты «Звезда Прииртышья»  работал здесь  до моего прихода), Юрий Панфилов, Хасан Бахтияров, сын первого секретаря райкома партии Владимир Гегер... И ведь многие из них, попав в газету совершенно неожиданно для себя,   успешно прижились в журналистике. А всех их, как и меня, приветил и благословил на трудную, но невероятно интересную работу редактор Александр Сергеевич Державцев, которого лично я никогда не забуду.

 

 

КАЛИНОВСКИЙ

 

Как я уже говорил, в редакцию «Ленинского знамени» я был принят в начале октября 1972 года, а уже в ноябре того же года мне, двадцатиоднолетнему холостому парню,  дали  в Железинке благоустроенную двухкомнатную квартиру. Невиданное дело! А получилось так. Заместитель редактора Владимир Мартынович Калиновский, жилистый пожилой мужчина (хотя мне тогда все, кто был старше сорока, казались пожилыми)  со спадающей на бугристый  лоб светлой челкой, получил назначение на редакторство в только что образованную в Экибастузе объединенную газету «Вперед» (печатный орган одновременно горкома и райкома партии). Редактор Державцев  велел мне оставить снимаемую на время квартиру, топать  со своими шмотками  в двухэтажный каменный дом по улице Ленина  с утра пораньше и сразу занимать квартиру Калиновского, как только он освободит ее.

- Это редакционная квартира, - сказал мне Александр Сергеевич. – Я ее никому не отдам, так что вселяйся, бумаги потом оформим. Но учти: прознают в райисполкоме, что ты один ее занимаешь, кого-нибудь подселят. Так что лучше бы тебе жениться. Есть кто на примете? Ну ладно, иди…

И на следующий день ранним ноябрьским утром, под обильным снегопадом, в желтом тусклом свете редких уличных фонарей  я пробирался, аки тать, с позванивающей панцирной кроватной сеткой на спине и связанной в узел  постелью  к своему будущему  постоянному жилью.

У подъезда Калиновского уже стоял грузовик с откинутым бортом кузова, куда сноровисто грузили замредакторские вещи сам Владимир  Мартынович, ответсекретарь Кишкунов, тоже живущий в этом доме, сосредоточенный корреспондент Гена Державцев, он же сын редактора, и толстенький и  жизнерадостный, с исходящей паром на легком морозце  открытой волосатой грудью редакционный шофер Толя Загородный.

- Заноси свое барахло в дом и присоединяйся к нам, - приказал Калиновский. Я затащил в открытую настежь квартиру на втором этаже свою постель и успел отнести к машине то ли табуретку, то ли тазик – не помню, и погрузочные работы закончились. Мы еще покурили все вместе в пустой затоптанной квартире с повсюду рассыпанными  газетами и журналами, и Калиновский отдал мне ключи:

- Ну, живи! – просто сказал он. И уехал в Экибастуз. Больше я его не видел.

А впервые я встретил Владимира Мартыновича, конечно же, в редакции. Но имя его мне была известно еще до того, как меня взяли сюда работать. Фамилия Калиновского стояла  обычно под  большими статьями, очерками, зарисовками, подаваемыми в газете отличной от других материалов версткой. Но его материалы отличались не только этим. Калиновский писал обо всем с большим знанием дела: животноводы признавали в нем грамотного зоотехника, полеводы – агронома, работники образовательных учреждений – педагога с большим стажем (вот здесь никто не ошибался – Владимир Мартынович имел педагогическое образование), а все вместе представляли за этими  газетными строчками человека вдумчивого, неравнодушного, имеющего большой жизненный опыт, а главное – несомненный талант публициста. Я, когда читал материалы Калиновского, очень легко переносился в описываемые им места, события, проникался сочувствием или негодованием к героям его повествований – настолько велика была сила убеждения его письменного слова, которым Владимир Мартынович владел мастерски.

Этот человек, несомненно, стоял среди нашего небольшого редакционного коллектива особняком. Но сам никогда ничем не выделял себя. Был прост в общении, любил играть в шахматы, бильярд. Был у нас в редакции маленький такой, с металлическими шариками бильярд. Он стоял на веранде (на самом деле здание редакции было ни чем иным, как жилым домом, хозяину которого, начальнику райсельхозуправления Нефедьеву, дали то ли особняк, то ли благоустроенную квартиру, а в его прежнем жилище затем вполне комфортно разместилась целая редакция) с окнами на улицу и с отдельным входом. И когда наш редактор Державцев уходил или уезжал на какие-то совещания в райком партии или райисполком, мы – замредактора Калиновский, ответсекретарь Кишкунов, корреспондент Геннадий Державцев и я (хотя все вместе мы в редакции бывали редко – обязательно кто-то был на выезде) бросали писанину и шли гонять шарики, металлический стук которых до сих стоит у меня в ушах. При этом все одним глазом посматривали через окно на улицу. И если видели подъезжающий белый «москвич» редактора или его самого, коренастого и в неизменной фетровой или соломенной шляпе, неспешно вышагивающего по пыльной, но тенистой   железинской улице, густо засаженной по обочинам тополями и кленами (зимой на веранде никогда не играли – она не отапливалась), кто-то из нас сообщал: «Шеф идет». Мы спешно бросали кии и неслись к своим рабочим местам. Причем, первым улепетывал   длинноногий и немного нескладный Калиновский. И так не вязалось это его трусливое бегство (мы-то ладно!) с его положением, ролью в газете, его фактурой, наконец, что я всегда с трудом удерживался от смеха. Но что было – то было. Мы все побаивались Александра Сергеевича: он мог так «вздрючить», никогда не повышая голоса, за опоздание, невыполнение нормы, прогул, что больше ничего подобного совершать не хотелось.

При всем том у Владимира Мартыновича перо, несомненно, было золотое. Его очерки, статьи охотно печатали областная «Звезда Прииртышья», не отказывались от них и  республиканские газеты. И когда появилась нужда в редакторе для вновь открываемой в Экибастузе газеты, в облполиграфиздате выбор пал на Калиновского. Ему предстояло создать качественный печатный орган, подобрать для работы в нем способных журналистов. К тому времени Владимир Мартынович по праву считался одним из маститых газетчиков области, профессионалом высокого класса. И он таки оправдал доверие облполиграфиздата: создал хорошую газету («Вперед» приходила к нам по взаимообмену и мы в Железинке с удовольствием и гордостью перелистывали ее, читали: «это же наш Мартыныч ее сделал!»). Да, газету-то он сделал, но «сломался» сам – запил, попал в психоневрологический диспансер, стал инвалидом, в журналистике, естественно, работать уже не мог. Его забрал к себе брат, живущий в одном из совхозов Иртышского района. Однажды Владимир Мартынович Калиновский вышел из дома, в чем был, и больше его никто не видел. Как и не было человека. Но ведь это не так! Он был, и оставил в павлодарской журналистике заметный след, его помнят. А кто забыл о Калиновском – я напомнил.

 

 

ГРИГОРЬИЧ

 

В  «Ленинском знамени» собственного фотокорреспондента тогда не было. Редакция пользовалась услугами фотографов местного быткомбината (конечно же, это не могло не сказываться на качестве снимков – многие из них были иконоподобными). Снимки нам делали кудрявый балагур Саша Кириков  и добродушный пьяница Леонид Б. Звали мы его просто Григорьичем.  Пьяницей он стал, уже будучи фотографом – появились левые деньги, которые заначивал от своей суровой жены, а тратя их, не проявлял особой изобретательности. До переезда в Казахстан Б. жил на Украине в Горловке, работал на шахте и не пил вообще. Пока его не оскорбила любимая девушка, к которой он бегал на свидания в городской парк культуры и отдыха.

-Ты понимаешь, - жаловался мне Григорьич. – Все же было хорошо сначала. В кино сходим, мороженого поедим, поцелуемся, потом я ее домой провожу. У меня были серьезные намерения, хотел ей предложение сделать. А она в один теплый августовский вечер пришла  на свидание, я еще удивился – от нее вроде как винцом попахивает, -  и как шарахнет мне в лоб: «Надоел ты мне, зануда, - говорит. – Не пьешь, не куришь, молчишь все время, борщом воняешь. Не мужик! Прощай!». Вильнула бедрами и ушла. Вот тогда я в первый раз напился…»

Потом Григорьич напивался много раз и часто влипал в разные истории. Самая скандальная произошла с ним во время одной из отчетно-выборных районных партийных конференций. Григорьичу поручили наделать  снимки для иллюстрации  отчета об этом важнейшем в жизни района событии (все равно, что партийный съезд для страны). Первые полчаса работы конференции Б. был еще трезв и скромно щелкал своим «Зенитом» где-то в середине зала. Потом он пару раз ненадолго отлучился, после чего в глазах его появился демонический блеск. Григорьич очень твердой походкой выходил прямо к трибуне,  за которой все еще читал ужасающе огромный отчетный доклад первый секретарь райкома, и раз за разом  сверкал ослепительной фотовспышкой прямо ему в глаза. После каждого такого блица секретарь непроизвольно дергал головой, потом с минуту, не меньше, заново привыкал к тексту. В конце концов, он не выдержал, и после третьего или четвертого захода извергающего молнии Григорьича раздраженно закричал:

-Да уберите вы этого дурака!

Зал зашушукался, раздались смешки. К фотографу быстро  подошел заворготделом райкома,  и цепко взяв его за локоть, повел к выходу. Б. исчез. Секретарь успокоился и, опустив голову, продолжил свой нескончаемый доклад. Но минут через пять его опять ослепило вспышкой и он буквально подпрыгнул за трибуной. Это неугомонный Григорьич, где-то снова пригубивший винца, пробрался в зал через другой выход и опять стал «щелкать» докладчика. При этом он зачем-то взобрался на одну из батарей отопления.  Сделав несколько кадров, Григорьич пошатнулся и с грохотом свалился в проход. Из хохочущего  зала его уже не вывели, а вынесли.

Разозленный редактор Державцев, которому быстро доложили, каков был его нештатный корреспондент при выполнении редакционного задания, хотел было отказаться от его фотографий с этого злосчастного пленума. Но никто другой в этот день партийный форум районного значения, кроме Григорьича,  не снимал, а без снимков целый газетный разворот  с отчетом  выглядел бы  сплошной портянкой. Скрепя сердце, редактор снова принял снимки своего непутевого внештатника.

- Ты бы… это,  хоть на такие задания ходил трезвый, - сдержанно попросил он Григорьича.

- Ладно, - легко согласился фотограф. И конечно, ненадолго.

После сорока лет Григорьич заболел облетирирующим тромбофлебитом, ему отняли ногу, и хотя на костылях передвигаться он мог, с постели почти уже не вставал.  Григорьичу было нельзя курить, и он жестоко страдал от этого. Когда его навещали друзья и, пропустив «по маленькой», порывались выходить покурить на улицу, он останавливал их и просил дымить при нем, жадно поводя при этом носом. Как-то он сходил в баню к соседям, хорошо там попарился, а приковыляв домой, лег на кровать и… умер. Его убил оторвавшийся тромб. По-моему, Григорьичу не было еще и пятидесяти.  Сейчас в Железинке уже мало кто помнит, кто был такой Леонид Б.  Хотя при этом, наверное,  почти в каждой железинской семье есть сделанные им фотографии, навечно остались они и в подшивках районной газеты «Ленинское знамя».     

 

 

КАК Я НЕМЦЕМ ПОБЫВАЛ

 

В Казахстане в свое время проживало не менее одного миллиона немцев, репатриированных, как известно, в годы войны с Поволжья. Уже после войны для них стала издаваться республиканская газета на немецком языке «Фройндшафт».

   Многие немцы к тому времени подзабыли даже разговорную речь на родном языке, не говоря уже о литературном. «Фройндшафт», издававшаяся в Целинограде, испытывала постоянную нужду в материалах: на немецком им местное население практически не писало, а на русском писать не догадывалось, полагая, что если газета издается на немецком, то и писать им надо только на этом языке.

   Я в то время, не ограничиваясь своей районной, сотрудничал с рядом других -  областных, республиканских, изданий, и фамилия моя нередко мелькала на страницах газет «Ленинская смена» (молодежка), «На страже» (милицейская), журналов «Шмель» (сатирический), «Сельское хозяйство Казахстана» и других. Это не только тешило мое профессиональное самолюбие, но и давало некоторый приработок, что опять же не мешало при более чем скромных окладах в малой прессе.

   Поэтому, когда мне однажды позвонили из «Фройндшафта» с предложением писать им о жизни советских немцев (а у нас в районе их было хоть пруд пруди – даже целые немецкие села), я согласился. Писать-то надо было на русском, что меня вполне устраивало, - они там у себя потом должны были переводить мои материалы на немецкий.

   Ну, послал один материал, второй… А сам их не вижу, поскольку «Фройндщафт» этот специально надо было искать или в киосках, или в библиотеках. И вдруг мне приходит перевод – гонорар прислали, не то пятнадцать, не то двадцать рублей, уже не помню. А в квитке пунктуальные немцы даже указали, в каком номере «Фройндшафта» напечатан мой материал (кстати, больше такой обязательности, в смысле указания номера издания, я не встречал при получении переводов ни из одной редакции, даже московской).

   Мне стало любопытно: как выглядит мой опус на немецком языке, хотя все мои его знания ограничивались сидевшими в памяти фразами классического типа «Хенде хох», «Вас ист дас» и почему-то началом озорного смешанного русско-немецкого стихотворения: «Айне кляйне поросенок вдоль по штрассе шуровал…»

   В районной библиотеке нашел указанный номер «Фройндшафта», измозолил глазами все его четыре полосы, но своей подписи так и не нашел: все фамилии, за редким исключением, были немецкими. Что за чертовщина, а где же моя? Наконец, случайно наткнулся в одном из материалов на знакомые имена, названия, цифры, даты. Нашел! Вот он, мой материал. Но подписан почему-то – правильно, по-немецки, - но и фамилией немецкой: М. Вайс. Вот те раз! Это что-то новенькое.

   Быстренько накатал письмецо в «Фройндшафт» со своими вопросами. Через неделю получаю ответ примерно такого содержания: «Просим нас извинить, но мы думали, что вы, как профессиональный журналист, поймете наши проблемы. А они в том, что от нас требуют  появления в газете как можно большего числа немецких авторов. Но где их взять, если советские немцы перестают владеть своим языком, а тем более – грамотой. Вот мы и пошли на такой нехитрый подлог, и, думаем, что вы на нас не будете обижаться за это как коллега на коллег. Ждем от вас новых материалов».

   Я проникся сочувствием и пониманием к своим советско-немецким коллегам, не обиделся и лишь посмеялся. Но долго с этой газетой не сотрудничал, неинтересно было: никто ее практически не читал, гонорары «Фройндшафт» платил чуть больше, чем в районной газете. А случай тот нет-нет да вспомню. Как вот сейчас.

 

 

 ГЕРОЙ СТРАДЫ

 

 Занятный случай произошел с нашим нештатным корреспондентом агрономом Александром М. (ныне покойным). Мужичок он был еще тот: забиячистый и выпивоха. Но хороший специалист и к тому же не лишенный литературного дара, нередко писавший в нашу газету не только обязательные сельхозные материалы, но зарисовки, эссе, этюды. То есть был человеком, о каких обычно говорят: пьян да умен – два угодья в нем. Мы его любили за живость характера, за то, что нередко выручал редакцию, пополняя ее портфель своими  материалами, и привечали у себя в конторе.

   Как-то М. ошарашил нас, подъехав к редакции на новеньком блестящем «Москвиче»: ведь еще недавно жаловался, что в очереди на машину числился аж под трехзначным номером и что купить ее сможет только к глубокой старости. А тут на тебе: всего через полгода, как поставили на очередь, заявляется на новой, в смазке еще, машине. Как, откуда?

       Александр рассказал нам почти невероятную историю (как мы потом проверили по своим каналам – не врал). Был самый разгар уборки. М.  угораздило нажраться в тот злополучный вечер, и он, непоседа, чуть тепленький, выехал на поле с одной из машин, отвозящих намолоченное зерно от комбайнов на совхозный ток. Прицепился к комбайнеру за то, что у того якобы очень высоко поднята жатка и он сбивает лишь колоски, оставляя тем самым совхоз без соломы. Слово за слово, и оппоненты подрались. Комбайнер был трезв и поздоровее агронома. Задав М. хорошую взбучку, он закинул его в копешку соломы и погнал свой комбайн дальше. Агроном в этой же копне и заснул.

   Разбудили его… первый секретарь райкома партии и первый секретарь обкома. Первое лицо области приехало в наш район посмотреть за ходом жатвы: в тот год на Павлодарщине была засуха и урожай удался только на севере области. Рано утром они выехали на машине нашего первого и наткнулись при объезде полей на М.: тот спал в копешке, волею судьбы оказавшейся прямо у полевой дороги.

   - Что это с вами, Александр Андреевич? – недоуменно спросил наш первый секретарь (он хорошо знал М., поскольку тот работал в «пригородном» совхозе – то есть при районном центре). – Почему это вы здесь спите, да еще в таком виде?

   Впрочем, зная некоторые особенности характера М., мог и не спрашивать: вид агронома красноречиво свидетельствовал, что он неспроста спит в копне соломы за два десятка километров от райцентра.

   Другой на месте М., может, и растерялся бы, застань его рано поутру, похмельного и со следами побоев на лице в копне соломы первые лица района и области. Но на месте М. он и был  сам, хитрый и изворотливый мужичок.

   И Александра понесло.

   - Ну, вы же знаете, товарищи,  какой у нас нынче богатый урожай – в области такого нет, - вдохновенно сказал он, одновременно обращаясь к обоим первым. – Приходится дневать и ночевать в поле, чтобы собрать весь урожай до зернышка, чтобы комбайнеры не халтурили. Служебная машина у меня давно сломанная и списанная, личной купить не могу, хотя и стою в очереди. Поэтому оседлал на время уборки молодого жеребца, сам объездил его, вот на нем верхом и мотаюсь по полям. А вчера Карька мой что-то сдурил, сбросил меня с седла, вон даже лицо все побито. Всю ночь ходил вот по полям, искал Карьку. Притомился и заснул в копешке. Спасибо, что разбудили. Может, довезете до бригады? Там найду какую-нибудь машинешку да поеду, отыщу Карьку. Что касается уборки, то докладываю: мы ее нынче завершаем на неделю раньше обычного и практически без потерь.

   - Ну, не знал, что у тебя есть такие замечательные агрономы, - сказал первый-областной первому-районному, довольный услышанным. - Коммунист?

   - А как же! – гордо ответил М.. И скромно добавил:

   - Кроме того, нештатный корреспондент районной газеты.

   - Вот что, дорогой, - тоном, не терпящим  возражений, произнес первый секретарь обкома. – Проследи, чтобы товарищу М., в качестве поощрения за его самоотверженный труд нынче же вне очереди продали легковую машину. Пусть ездит по полям на собственной, раз хозяйство не в состоянии обеспечить его служебной…

   И первому  секретарю райкома партии ничего не оставалось, как выполнить распоряжение первого секретаря обкома. Впрочем, он и сам не остался обиженным: по итогам уборки того года район был признан победителем республиканского социалистического соревнования и районного секретаря наградили орденом…

 

 

ПО ТУ СТОРОНУ ГРАНИЦЫ

 

Железинский район,  граничащий одновременно с Новосибирской и Омской областями России, в семидесятые- восьмидесятые годы имел обширные целинные поля. Урожайность их была предметом особой заботы как районного руководства, так и сельхозотдела редакции, который несколько лет возглавлял ваш покорный слуга. Одновременно, на общественных началах, я также входил в состав районного комитета народного контроля и довольно часто выезжал в хозяйства с рейдами. Разумеется, организатором подобных серьезных мероприятий, заканчивающихся, как правило, большими неприятностями для директоров совхозом, специалистов, механизаторов (что это за рейд без денежного начета?), выступали чины от комитета, моя же задача сводилась к освещению их в газете.

   Вот так однажды в конце апреля, в разгар весенних полевых работ мы выехали с председателем районного комитета народного контроля Ж.Н. Адамовым, суровым казахом, в отдаленный совхоз «Урлютюбский». Выбрались из райцентра поздно и попали в распоряжение намеченной тракторной бригады уже на закате дня.

   Еще издалека заметив корячившегося на конце поля одинокого «дэтэшку», Жолат Назымбекович приказал шоферу ехать к нему. Но, не доезжая до трактора, вылез из машины и палочкой замерил глубину пахоты. Помрачнел, замерил еще в одном, другом месте: тракторист явно халтурил, лемеха его глубокорыхлителя входили в почву едва на половину заданной глубины.

   К трактору Адамов подъехал уже туча тучей. Властно махнул рукой трактористу. ДТ-75М завершил круг и покорно остановился. Из кабины его вылез и пошел нам навстречу невысокий щупленький тракторист-казах, совсем молодой парнишка.

   - Ты что же это делаешь, вредитель? – загремел Жолат Назымбекович. – Что тут вырастет после твоей пахоты? Как твоя фамилия? А ну, давай сюда талон качества – рублем будешь расплачиваться за свой брак…

   Переминающийся с ноги на ногу перепуганный тракторист молча протянул замасленную книжицу. Сердито пыхтя, Адамов водрузил на нос очки, полистал книжицу, подумал и вернул ее парнишке:

   - Ладно, смотрю, она у тебя пока нетронутая. На первый раз прощаю. Но еще раз попадешься мне на халтуре – шкуру спущу, понял?

   - Понял, ага! – обрадованно сказал тракторист. - Я сейчас все мигом исправлю.

   Он тут же полез с ключами регулировать плуг. А мы поехали дальше.

   - Что-то это на вас не похоже, Жолат Назымбекович: взяли и отпустили бракодела без наказания, - сказал я председателю.

   - Да, понимаешь, заехали мы с тобой черт-те куда: попали в соседний российский совхоз, - сконфуженно сказал Адамов. – Как я мог оштрафовать не нашего тракториста? Но, я думаю, он все равно ничего не понял, напугался изрядно и халтурить больше не будет…

   Пожалуй, Адамов был прав. Ведь тогда  что в России, что в Казахстане порядки были одинаковые: так же по полям и весям носились рейдовые бригады, так же изымались талоны качества у бракоделов. А что касается того, что нам на российском поле попался казах-тракторист, так их тогда было полно в приграничных районах России. Как и русских в Казахстане…

              

                                                                                    

АЛИМ БАБЕТОВ

 

Это имя я время от времени видел,  когда еще работал в железинской районке,  под очень живыми и, я бы сказал, изящными заметками, репортажами, зарисовками, рассказывающими о ходе строительства ЭТЭК (ударной Всесоюзной комсомольской стройки) в казахстанской республиканской молодежке «Ленинская смена».  А  1980 году судьба меня  самого занесла в Экибастуз, «столицу» того самого ЭТЭК. Причем, приехал я сюда с твердым намерением устроиться электросварщиком на какую-нибудь из многочисленных строек. Районка с ее маленькими заработками, жизнью от получки до получки и бесконечными поездками  по селам и аулам мне до чертиков надоела.  Экибастуз тогда «гремел» на всю страну, и здесь  можно было хорошо заработать где угодно: на строительстве ГРЭС, бурно возводящегося жилья, монтаже железнодорожных путей в угольных разрезах. В том, что куда-нибудь устроюсь, абсолютно не сомневался: сварщики требовались повсюду, а варить я за минувшие восемь лет совершенно не разучился, проверял неоднократно во время тех же командировок по совхозам.

Остановился у своей двоюродной тетки. Буквально на второй день шел  по улице Строительной и увидел за рулем неспешно едущей  «Нивы»… Кишкунова Леонида Павловича! Он к тому времени был переведен сюда из Железинки редактором газеты Экибастузского сельского района «Вперед» (город обзавелся своей газетой – «Заветы Ильича», отпочковавшейся  от районки вместе с основным ее творческим костяком во главе с редактором  Павлом Ильичом Оноприенко, бывшим собкором областной «Звезды Прииртышья» по ЭТЭК,  выходцем из железинского же  «Ленинского знамени»). И Кишкунов  меня тоже увидел. Он суматошливо  замахал рукой, замотал головой, показывая, чтобы я подошел к ближайшей остановке, куда  и припарковал «Ниву».

«Блин! - подумал я, направляясь к машине. – Сейчас будет звать  в газету. Ни за что  не пойду!». Сел к нему в машину, мы тепло поздоровались.  Кишкунов сказал, что едет на обед, пригласил к себе. Там, за пельменями  под водочку с огурчиками, он все же и «сосватал»  меня вновь на работу в редакцию на должность завсельхозотделом, как я ни отнекивался. Кишкунов давил мне на сознательность («Ну ты пойми, работать  в газете  некому!»), соблазнял тем, что запросто выбьет для меня квартиру и вообще чуть ли ни редактором через год-другой сделает. «А-а, сварным я всегда успею поработать! - подумал я. -  А тут новая газета, новые люди. Город, наконец. Интересно ведь!»

Уже на следующее утро я вышел на работу, и в тот же день  разбитый «уазик» (у Кишкунова,  как и у Державцева, было две машины: одна под ним, другая – для корреспондентов)  уносил меня по тряской грунтовке все дальше и дальше от города в какой-то совхоз – кажется, «Аккольский», за репортажем  со стригального пункта. «Все повторяется! – запоздало раскаивался я, затягиваясь «Примой» и неприязненно всматриваясь в проплывающую за окном машины выгоревшую под лучами белого беспощадного  солнца, всю в мелких сопках, экибастузскую степь.  В Железинском районе хоть березовые колки были, сказывалось соседство с Сибирью. Про любимый мной Иртыш я уж молчу…  

В штате экибастузской районки  тогда работали заместителем редактора русской газеты Бактыбай Мусатиров, «сосланный» сюда за какую-то провинность из райкома партии, впрочем, вполне безобидный  и  даже, пусть коряво, но  сам пишущий  пожилой невысокий казах  с изрытым оспой лицом; еще один заместитель редактора, но уже переводного варианта газеты -  «Алга», что и означало на казахском   «Вперед», Амангельды Кантарбаев; заведующая отделом писем  симпатичная казашка Алия Рахимбаева, долговязый и жилистый  фотокорреспондент Николай Мякинький, еще несколько человек технического персонала.  А вот ответственного секретаря не было – его обязанности исполнял сам Кишкунов. Я  был принят коллективом вполне доброжелательно, и уже через неделю-другую мне казалось, что  работал здесь всегда.  Редактор вынужден был часто бывать в райкоме и райисполкоме на различных заседаниях, периодически выезжать в Павлодар -  в облполиграфиздат,  что отнимало у него много времени. А газета выходила три раза в неделю на четырех полосах,  значит,  редактору надо было в неделю смакетировать 12 полос, это кроме  правки поступающих материалов и написания своих. В общем, Кишкунов все время искал, кому бы «сбагрить» секретарство. И нашел. Однажды он привел в нашу рекреацию на четыре стола  невысокого и плотного, с заметным брюшком мужичка лет сорока явно неславянской наружности, с маленькими и веселыми черными глазами, большим  красногубым смеющимся лицом,  обрамленным черной бородкой-эспаньолкой.

- Знакомьтесь: наш ответственный секретарь Алим Бабетов, - довольно сказал Кишкунов. Он показал Бабетову его стол, передал ему строкомер,  тощую папку с материалами очередного номера,  стопку незаполненных макетов, и ушел к себе. Вот тогда я сразу вспомнил эту фамилию, которую  часто видел в «Ленинской смене».

Алим  Бабетов, производное от брака казаха с татаркой, оказался очень общительным человеком, прекрасным рассказчиком, настоящей душой нашего небольшого коллектива. Журналистом он был от бога. До нашей районки  успел поработать во Фрунзе – если не ошибаюсь, в тамошнем ЦК ЛКСМ кем-то вроде сегодняшнего спичрайтера, в Алма-Ате – в штате республиканской молодежки, публиковался в ряде серьезных изданий, в том числе в популярном журнале «Смена». Потом был направлен в Экибастуз собкором от «Ленинской смены».

Бабетов при его способностях мог сделать неплохую карьеру, но ему всегда и везде мешали его пристрастие к выпивке и необузданный азиатский нрав, который пер из него буквально после первой же стопки. После одного из  скандалов, затеянных им не то в горкоме комсомола, не то горисполкоме, Бабетова из собкоров молодежки «ушли», вот так он и оказался у нас.  

Поскольку мужики в  нашей редакции тоже были не дураки выпить (за исключением редактора – мало того, что положение обязывало, ему еще и больной желудок мешал), компания у нас образовалась развеселая. Сейчас я просто обязан сделать небольшое отступление от темы. Хотя – почему отступление? Напротив – углубление в нее!  

Увы,  означенной  слабости – возлияниям,  были подвержены большинство районных газетчиков, каких я знал, не исключая и автора этих строк. Не знаю, чем это объяснить: то ли тем, что ни одна из поездок корреспондентов в совхозы района  не обходилась без того, чтобы руководители хозяйств не накрывали для них «поляну» - так, на всякий случай. И отказаться от застолья, с одной стороны,  было неловко, с другой – а зачем было вообще отказываться? Ведь в районах, где я работал, как и во всей необъятной стране,  пили на всех уровнях, по любому поводу: после любого мало-мальски значительного партийного, советского, хозяйственного форума или  совещания, по поводу начала весенней полевой кампании и завершения оной, окончания стрижки овец, на сенокосных и прочих субботниках, воскресниках, на различных конкурсах мастерства – доярок, механизаторов, стригалей, и пр., и  пр. И все считали своим долгом угостить корреспондента: тогда пресса была влиятельным  инструментом органов власти, и журналистов таким образом пытались или отблагодарить за предыдущие публикации, или задобрить перед готовящимися. Но чаще все же угощали просто так, от душевной широты.

 А поскольку районщик, в отличие от журналиста областной, тем более – республиканской, центральной прессы, вынужден был «гнать и гнать строку», так как в штате районной газеты обычно работали всего четыре-пять пишущих человек, которым надо было еженедельно заполнять по двенадцать газетных полос,  то и в совхозы он отправлялся  не реже одного раза в неделю, а порой и чаще. И почти всегда эти выезды заканчивались возлияниями. Я сейчас только диву могу даваться: это каким же надо было обладать здоровьем, выносливостью, чтобы на следующий день с больной головой садиться за письменный стол и строчить, строчить, строчить…

Увы, немало газетной братии при этом элементарно спивалось, судьбы их ломались, они гибли. Хорошо было тем, как ни парадоксально это звучит, кто чем-то болел, из-за чего просто не в состоянии был выпивать. А вообще не пьющих среди районных газетчиков практически не было. Причем, прослеживалась такая закономерность: чем способнее, талантливее был журналист, тем больше он был подвержен этому недугу. Случались и пьющие бездари, но таковые  долго задерживаться в редакциях не могли: кто будет работать за тупого алкоголика, когда  каждое перо и без того на вес золота?   

Но вернемся в нашу компанию. Обычно мы старались «отписаться» в очередной номер в первой половине дня, желательно – к обеду.   Бабетов, к тому времени смакетировавший очередные полосы (делал он это быстро и красиво, сверстанная по его макетам газета, надо признать, выгодно отличалась от той, что делал  Кишкунов),  ближе к двенадцати кричал из своей половины рекреации:  «Нет,  мужики, у вас совесть есть, нет?». А на столе у него уже лежал его вклад: пара мятых рублей или пригоршня мелочи. Приносил свою долю Кантарбаев, шарились по карманам мы с Мякиньким, а если денег не было, выканючивали их в долг у добрейшей бухгалтерши кореянки Веры Тимофеевны Ким. Потом кто-то из нас шел в магазин за углом и возвращался с несколькими «огнетушителями» и скудной закуской. К нам  нередко присоединялись пара инженеров из «Шахстостроя», «Теплоизоляции» - эти предприятия, а также еще районное отделение КГБ,  вместе с редакцией располагались под одной крышей трехэтажного, наполовину  жилого здания на  тихой улочке Матросова, и у нас начинался «обед»…

Кишкунов, нередко обнаруживая нас к концу дня уже соловыми  и держащимися  - чтобы не свалиться,  -  за углы столов,  багровел и начинал орать, что разгонит  всех к чертовой матери, и сам будет делать газету. Как же, разгонит! Редактор  не хуже нас знал, что без нас он ничего  не сделает, и что назавтра мы как огурчики –  правда, зеленые с похмелья, - вновь будем на своих местах, дописывать материалы, допечатывать снимки, дорисовывать газету. Но если случался перебор, то кто-то уходил и в загул на несколько дней, что создавало для газеты серьезную проблему.

Кишкунову это надоело, и когда Бабетов как-то по пьянке чуть  не отлупил сначала тишайшего Мусатирова, а потом и его самого,  он,  наконец,  уволил Алима. Бабетов из редакции ушел. Но не из моей жизни. К тому времени мы с ним успели сдружиться, а поскольку и жили в одном микрорайоне - между нашими домами была всего сотня  метров, - то часто бывали друг у друга. Нашим женам это не нравилось, поскольку разве могли уважающие друг друга «матерые» журналисты, каковыми мы взаимно считали друг друга, встречаться просто так, «на сухую»?

- Слушай,  старина, у меня фашизм начался, - со смехом жаловался мне потом по телефону Бабетов (у него жена была немка). – А у тебя как?

- Полный газават! – ответствовал я.  И мы на какое-то время становились белыми и пушистыми. Алим куда-то пропадал, я с головой окунался в работу. К тому времени я  был на самом пике производительности. Писал  много, причем не только в свою газету – в Экибастузе выходило несколько газет, редакторы которых были рады моему сотрудничеству с ними. Писал я также и в областные,  республиканские газеты, на радио  – не было месяца, чтобы в мой адрес не приходило несколько почтовых денежных переводов, обычно на 20-30 рублей, а как-то даже на целых 90. У Алима, похоже, был нюх на такие вещи. Он тут же обнаруживался, как черт из табакерки -  также,  впрочем, как и в дни выплаты зарплаты, - и наша троица (с собой забирали еще и Мякинького – нам не хватало его скрипучего смеха) заваливалась в пивбар или оккупировала уличную пивную бочку на колесах.

Алим так и не нашел себе больше в Экибастузе  работу – ни в одну из газет его не брали. Правда, как-то он устроился на железнодорожный переезд – поднимать-опускать шлагбаум. Но и там  сотворил что-то непотребное, и его попросили на путях больше не появляться. Он практически сидел на шее у своей жены, завуча одной из школ.  Она его периодически выгоняла из дома. Алим, пошатавшись по только ему известным адресам, возвращался обратно и горячо обещал жене написать или киносценарий, или документальную повесть, которые  от него давно ждут в Алма-Ате. Он и в самом деле садился потом за письменный стол, долго и упорно что-то писал, переписывал, давал и мне почитать фрагменты – это действительно было похоже на сценарий фильма про героев труда ударной комсомольской стройки. Но закончить Алиму  этот шедевр почему-то никак не удавалось, а потому он искал разные другие способы заработать.

Как-то  он умудрился договориться с руководством Экибастузского ПАТП о строительстве  декоративного чугунного заборчика, которым надо было обнести молодые сосенки, высаженные у предприятия вдоль дороги.  Алиму пообещали за этот забор полторы тысячи рублей. Я как раз ушел в отпуск и хотел, как обычно, уехать порыбачить к себе в Пятерыжск. Алим уговорил пойти к нему в бригаду. На «подхват» мы взяли еще и где-то подобранного Алимом запившего и выгнанного со стройки  дагестанца по имени Шукур. Втроем, а чаще – вдвоем,  поскольку Шукур периодически исчезал,  мы за две недели собрали из чугунных секций и поставили на заливную бетонную  ленту этот чертов забор. Буквально в десятке метров от него пролегала одна из оживленных транспортных магистралей Экибастуза, по которой время от времени проезжали  и несколько маршрутных автобусов. Когда голые по пояс и обливающиеся потом  смуглый и пузатый Алим и я, тогда еще стройный и обгоревший  на солнце до  цвета вареного рака,    несли очередные носилки с бетонным  раствором, а мимо проходил автобус с пассажирами,  мы дружно отворачивались, чтобы нас никто не узнал. Все равно узнавали, и по городу среди пишущей братии поползли ехидные смешки, что  Бабетов с Валеевым открыли свою ударную стройку.

Когда получали расчет за работу, нас обманули – выдали ровно половину  того, что обещали. Алим, будучи вне себя,  пнул одно из звеньев забора, и оно охотно свалилось, выворотив с собой и тонюсенькую  бетонную ленту. Мы как будто предвидели эту «лажу» с расчетом и клали фундамент прямо на землю, а не в траншею. Так что остальная часть забора со временем свалилась без постороннего вмешательства, думаю – к немалому изумлению жуликоватого руководства ПАТП.

Потом я уехал в Сибирь, и Алим надолго выпал из моей жизни. Пока однажды не раздался междугородный телефонный звонок и я, не веря своим ушам, услышал в трубке знакомый  смех и сочный баритон: «Нет, у тебя совесть есть, нет?».  Да, это был Бабетов. И звонил он из Улан-Удэ. Какой-то необъяснимый виток судьбы забросил его из солнечной Алма-Аты, куда Алим перебрался  в начале 90-х из Экибастуза, в морозную снежную Бурятию.

-Слушай, старина, - басил в трубку Алим. – Я тут работаю в республиканской газете «Бурятия», всем тебя расхвалил, какой ты юморист и фельетонист, под тебя готовы создать отдел. И  Светке твоей найдем работу.  Давай приезжай, а?

-Но как ты меня нашел?

-Брось, или ты забыл, кто я!

Мне как раз  надо было ехать на экзаменационную сессию в Алма-Ату, и мы договорились, что я на день-другой залечу в Улан-Удэ. Дело было в марте. Столица Бурятии неожиданно встретила меня таким же тридцатиградусным морозом, который остался у меня дома далеко на Севере, в Эвенкии, еще подумал: «А здесь-то с какой стати?». И тут же забыл про это, так как был потрясен увиденным из автобуса памятником  вождю мирового пролетариата на центральной площади Улан-Удэ. Такого я еще не видел: на постамент была водружена просто одна  чудовищно огромная ленинская голова, со снежной шапкой на лысине.  Еще бы шлем на нее – и готовая каменная иллюстрация  к сказке Пушкина про Руслана и Людмилу!

С трудом нашел редакцию,  с полчаса дожидался Алима – аксакал казахстанской, а теперь еще и российской  журналистики явно не спешил на работу. Наконец увидел знакомую коренастую фигуру с торжествующе выпяченным животом, неспешно поднимающуюся по парадной лестнице на свой этаж. Мы обнялись, похлопали, как полагается, друг друга по спине. Алим оставил меня в своем кабинете, вернулся минут через десять и сказал, что меня ждет редактор. Я в это время полистал четырехполосную, формата А2 «Бурятию», в которой мне, возможно, скоро придется работать. Газета понравилась, воодушевляло и то, что рядом – Байкал, куда, как уверял меня Бабетов, они летом выезжают всей редакцией чуть ли не каждые выходные. К редактору пошли  вместе. Он сообщил,  что доверяет мнению Бабетова, и хотел бы взять меня на работу. Но вот насчет жилья  ничего конкретного сказать не мог. Правда, пообещал место в семейном общежитии. Это тут же охладило мой пыл. В Туре я, после долгих мытарств, наконец-то получил просторную трехкомнатную квартиру, и уже приватизировал ее. А тут придется все начинать заново. Более того, моя «Советская Эвенкия», несмотря на сотрясающие страну катаклизмы, даже перестав быть партийным органом, финансировалась администрацией округа довольно устойчиво, потому что была единственной газетой целого региона. А редакторат бывшей обкомовской «Советской Бурятии», оставшейся без партийной опеки и ставшей просто «Бурятией», постоянно  пребывал в мучительных раздумьях, где найти денег на выплату зарплаты, гонораров, расчетов с типографией, с коммунальщиками…

Я  все же вежливо сказал, что подумаю над предложением бурятов. Бабетов тут же отпросился у редактора: «Ну, шеф, ладно тебе, друг же, вон  аж откуда залетел! Мы пошли, ладно?». И мы поехали к нему на редакторской машине.

Сначала заехали в какую-то приземистую халупу, прятавшуюся на задворках многоэтажного жилого массива. Алим сказал, что это жилище его теперешней жены.

-А кто она? – поинтересовался я.

- Помнишь, в Экибасе  меня гнобили фашизмом, а тебя газаватом? Не знаю, что у сейчас у тебя,  а у меня –  конкретный буддизм. Я живу с буряткой. Вот такая баба!  У нее полно родни в селах, без мяса никогда не сижу. Сейчас я кое-что заберу, и поедем в общагу.

- А почему не здесь?

- Нет, здесь мы зимой не живем, топить надо. А в семейной общаге у нас комната.  Нормально, старина, жить можно, вот увидишь!

Посидели мы в тот вечер, и большую часть ночи,  хорошо. Жена Алима, маленькая бурятка, и вправду была нормальная тетка. Во всяком случае, за столом от нас не отставала. Поговорили, похохотали, попели. Алим привел коменданта общежития, познакомил нас, сказав на ухо, что это от него будет зависеть, какую мне здесь со Светкой  дадут комнату – пониже или повыше, поменьше или побольше. Но я уже знал: в Улан-Удэ мне не жить и не работать. 

- Нет, без дураков: переезжай сюда, старик, ладно? Мы с тобой такую газету забабахаем, все конкуренты позеленеют от зависти! – провожая меня на следующий день в порту, долго не отпускал мою руку Алим.  Я тогда еще не знал, что прощаюсь с ним навсегда –  Бабетов ведь всегда и везде «выплывал» из любых, самых чудовищных ситуаций, таким он был неугомонным, целеустремленным и жизнелюбивым человеком.

Я потом отписал ему, что у нас  со Светланой все хорошо в Эвенкии и срываться нам просто нет смысла. Алим не ответил, и  наша связь снова прервалась.  А уже в начале двухтысячных, будучи в Томске на семинаре победителей межрегионального конкурса СМИ «Сибирь – территория надежды», я познакомился с работницей пресс-службы администрации республики Бурятия. Обрадовался и спросил, знает ли она такого журналиста по имени Алим Бабетов, и живет ли он вообще в Улан-Удэ. Моя визави как-то странно посмотрела на меня, помолчала и сообщила, что Алима уже несколько лет нет в живых.

-Как?! – только и выдохнул я.

Все оказалось до обидного просто, и в то же время страшно. Заснул с сигаретой, постель загорелась, и он задохнулся в дыму… Ему  было не больше пятидесяти. А ведь мог стать известным журналистом или неплохим писателем. Но так и не сумел распорядиться своим талантом. Обидно.    

 

 

ГИРЯ

 

Ну да хватит о грустном. Мы с фотокором Грошевым  вылетели в очередную командировку, на этот раз в Байкит – один из трех районных центров Эвенкии. Смотались на пару дней  на буровую, «обсосали» все более или менее значимые организации в самом райцентре – материала набралось выше крыши. Можно лететь домой. Обошли напоследок местные магазины. В «Культтоварах» увидел коренастую, в 24 килограмма, гирю. А я еще с Экибастуза взял за правило заниматься по утрам силовой зарядкой. Естественно, с собой из Казахстана ни гирю, ни гантели не привез. В Туре же их в продаже почему-то не оказалось, и я все тягал какие-то самодельные железяки. Обрадовался, купил гирю. От гостиницы до аэропорта – с километр, и все в горку. В день отлета ждем обещанную нам из администрации района машину. А ее нет. Звоним, говорят -  сломалась.

- Михалыч, - говорю я Грошеву, - надо топать. А то опоздаем на самолет.

Опаздывать не хочется. Мы и так уже вторую неделю сидим в Байките, Светка оборвала все телефоны, разыскивая меня.

Михалыч тащит свою и мою сумки, я с пыхтеньем волоку, то и дело  меняя руку, гирю. Окружающая нас чудная природа через свои приметы сообщает о порче погоды: туман, низкая облачность, мокрый снег… Нехорошее предчувствие жмет мне грудь, или это просто спазм натруженной грудной мышцы?  Что ни говори, а гиря хоть и всего  на полтора пуда, но тяжелая, зараза. Особенно – на дальней дистанции. Но через полчаса мы, распаренные, задыхающиеся, уже в порту. Ждем рейса. Народ вокруг делает вид, что не замечает моей гири – мало ли какие чудаки прилетают в Байкит.

Отправку самолета из-за погодных условий переносят раз, другой, третий. Потом вообще дают отбой до завтра. Сидим на жестких лавках в самых расстроенных чувствах. Народ же быстро рассосался, позакрывались и все немногочисленные службы порта. Надо идти обратно в гостиницу. А гирю оставить негде. Бросить же жалко, давно о такой мечтал. Решаю тащить ее с собой, благо теперь идти под горку. Бодро насвистывая сквозь стиснутые зубы, колобком качусь в Байкит.

Наутро в порт идем заранее, не спеша, поэтому и гирю тащить как будто легче. Однако и сегодня повторяется та же самая история – самолет раз разом отбивают, погода безнадежно испортилась. Снова возвращаемся в опостылевшую гостиницу. С гирей я будто бы уже сросся и даже непринужденно помахиваю ею на ходу. И неожиданно для себя делаю невероятное, на первый взгляд, предположение: наше невезение оттого, что я всюду таскаю за собой эту чертову гирю. А она снова страх как тяжелая, потому что мы уже отмахали с полкилометра от порта, шея у меня взмокла и колючий шарф неприятно натирает ее.  Я мгновенно раздражаюсь на себя, на гирю, на весь белый свет, и ухаю эту опостылевшую железяку с мостика, по которому мы сейчас проходим, прямо в ручей. Гиря вздымает фонтан брызг и скорбно замирает на дне неглубокого и прозрачного ручья. А с моих плеч будто гора свалилась. Михалыч удивленно смотрит на меня и хмыкает.

Самое интересное ждет нас на следующий день. С утра к гостинице подкатывает машина – починили. Мы с комфортом добираемся до порта. Погода как по заказу солнечная и тихая, посадка в самолет проходит по расписанию. И я жалею, что вчера так безобразно обошелся с гирей: вот донес бы ее снова до гостиницы, сегодня она бы уже летела со мной в Туру. А с другой стороны, вдруг бы эта гиря послужила той самой последней каплей для перегруза самолета, который повлек бы за собой какие-то нехорошие последствия? И я бы больше никогда не увидел свою Светланку? Ну ее,  эту гирю, пусть себе лежит в ручье!

 

 

ЭТА НОГА – У КОГО «НЕ НАДО НОГА»?

 

Первый раз что-то неладное со своей левой ногой я почувствовал еще в Алма-Ате на экзаменационной сессии то ли в 90-м, то ли в 91 году:  икроножную мышцу вдруг так прихватило, что я вынужден был остановиться и долго разминать ее. Принял за обычную судорогу и успокоился. Потом то же самое почувствовал во время командировки в шахтерский поселок Ногинск: пройдешь метров двести, и икру  сводит болью. Останавливаешься, отдохнешь с минуту, и снова вперед – на очередные  двести метров.

А еще раньше, с год перед этим, я в сильные морозы частенько ознабливал большой палец на этой ноге. Пока дотопаешь до работы от дома  (это метров с 800), палец уже ломит от холода. Скидываешь срочно сапоги и ноги -  на батарею, пока не отойдут. То же проделываешь и по возвращении домой. Сходил в больницу,  поначалу признали что-то вроде артроза, направили на массаж пальца, на физиопроцедуры -  как будто отпустило. И вот снова проблемы.

Хирург окружной больницы Алексей Алексеевич Версенев пощупал пульс на тыльной стороне стопы, под коленкой и сказал, что у меня  атеросклероз сосудов нижних конечностей: они постепенно забиваются, смыкаются, поступление крови ослабевает, вот ткани  и сигнализируют болью о нехватке кислорода. Меня положили в больницу дней на двадцать, прокапали, таблетки поглотал. Все вроде прошло. Выписывая меня, Версенев сказал: «Бросай, парень, курить. Никотин приводит к спазмам сосудов и ухудшает течение болезни. Бросай, а то пропадешь!».

Курить я бросил тут же. На целый день. Больше не выдержал: сердцебиение началось, головные боли. Убедил Светланку, что писать ничего не могу, думаю только о сигарете (хотя это так и было на самом деле). Да и попробуй не закурить, когда в родной редакции практически в каждом кабинете табачный дым стоит столбом. И я закурил снова. Но с болезнью решил бороться тем, что напрочь отказался от потребления сливочного масла, старался избегать жирной пищи. И начал регулярно бегать по утрам -  как только морозы ослабевали до градусов 15-20 (это в конце марта - начале апреля). Но  примерно с середины  октября из-за начинавшихся морозов  бег приходилось оставлять. В первый раз смог пробежать где-то с полкилометра и вернулся домой, чуть дыша. Да еще подвергся нападению собак – они не любят бегущих спозаранку одиноких людей. Дальше без палки в руке я не бегал. Вернее, дальше-то я бегал – уже на километр, на два, на четыре, шесть, - но с палкой, при виде которой собаки трогать меня уже не решались.

Пробегусь, зарядку сделаю, бодрость такая во всем теле появляется, настроение хорошее. Как тут не закурить! Особенно после плотного завтрака, обеда, ужина и во все свободное время между ними. Вот так и я обманывал себя. А приступы хромоты все равно не отпускали, особенно в периоды межсезонья. Я каждый год ложился на профилактику в больницу, пытался прочищать сосуды всякими народными снадобьями – настойками на чесноке, на перегородках грецких орехов. Хворь же моя подлая – окончательный диагноз был поставлен «тромбангиит», - лечению практически не поддается. Это необратимый процесс. На работу я добирался уже с большим трудом, отдыхая через каждые две-три минуты.  Левая стопа была практически всегда холодной и бледной, на мизинце образовалась небольшая язвочка и не хотела заживать. Боль в стопе не давала спать, причем с каждым днем усиливалась. Она распухла и настал день, когда наступить на нее я уже не смог. Лечение эффекта больше не приносило.

Я теперь понимаю, что стоит за выражением «злые ночи»: не спал сутками, выдерживать сильнейшую боль был уже не в силах. Когда лежал в больницах – в Туре, в Красноярске, - мне кололи наркотики, но они приносили успокоение только на два-три часа, а со временем к ним привыкаешь, и они лишь оглушают, но боль унять уже не в состоянии. Когда лежал в Красноярске, Светланка раздобыла сильнейшее американское лекарство «Вазопростан», стоило оно по тем временам бешеных денег – четыре или пять миллионов за упаковку (хочу с признательностью сказать, что часть денег ей выделил краевой Союз журналистов, тогда еще возглавляемый Василием Нелюбиным). Но и заморское лекарство не  помогло. Мне сделали какую-то операцию на подвздошных сосудах  с благозвучным названием «симпатэктемия», отправили обратно в Туру, записав в историю болезни, что наступило облегчение. Но не было его, этого облегчения. Я уже знал, что меня ждет – прочел к тому времени кое-какую литературу на тему своей болезни. Но все еще не хотел верить, что это может произойти именно со мной.  Но когда я уже буквально очумел от боли, и Светка срочно  добилась санрейса для отправки меня в Красноярскую краевую клиническую больницу,   там сказали: «Ногу надо отнимать - начинается гангрена. Единственное, что мы попробуем для вас сделать – отнять ее хотя бы ниже колена. На протезе легче будет ходить…». Это был декабрь 1997.

- Ты зачем сюда прилетел? – хмуро сказал  мне хирург Усик (он уже лечил меня в первую мою госпитализацию) – Ногу тебе отрезать могли и в Туре.

Я понял, что порчу больнице статистику. А себе я ее разве не портил: было две ноги, и вдруг – здрасьте вам! – одна останется? Так или иначе, операцию мне назначили. Утром в палату пригнали каталку, мне сделали предварительный укол успокоительного, сопалатники, трое таких же страдальцев, пожелали скорейшего возвращения, и я «поехал»   в операционную. Страха не было -  возможно, повлиял  укол. Лежа на холодном столе, с любопытством наблюдал, как бригада врачей в масках, редко переговариваясь между собой, сосредоточенно готовится к операции,  Меня пристегнули к столу,   мало того,  больную ногу закрепили какими-то холоднущими  металлическими скобами: «чтобы не ерзала, когда будут пилить кость», - понял я. Потом прокололи вену на сгибе руке, поставили систему, и меня… просто не стало.    

Проснулся я после наркоза в палате, Светланка рядом сидит, за руку меня держит, но не плачет – да и сколько ей уже можно было плакать? Я, дурак, накануне операции самым серьезным образом распрощался с ней (кто-то из медиков мне сказал, что при тромбангиите после ампутации выживает только тридцать процентов больных, потому что ампутационная рана часто  не заживает), так с ней на квартире, где жил наш сын студент Владик, случилась истерика. Конечно, не надо было мне так поступать, но я, одурманенный наркотиками и постоянной болью, уже плохо соображал. А может, и надо было. Потому что сказал я Светланке тогда такие слова, которые любимым женщинам мы, мужики, почему-то стесняемся часто говорить.

Так вот, проснулся, еще полупьяный, и сразу рукой за ногу цоп. А там – кочерыжка перебинтованная торчит. Лечащий врач сообщил мне потом, что спасти меня можно было только так, отрезав ногу выше колена. Что ж, и на том спасибо. И он же настоятельно мне сказал: если  хочу сохранить оставшуюся ногу и вообще еще какое-то время пожить – надо прекращать курить. Вот, блин, а я-то думал – что хоть теперь уже все позади… 

 

 

ВОЗВРАЩЕНИЕ

 

Последнюю в своей жизни сигарету я выкурил в фойе краевой клинической больницы, пока Светлана ходила за такси – мы уезжали домой. Я все еще не мог привыкнуть к сочувствующим взглядам, которыми, кто откровенно, а кто исподтишка, одаривали меня, еще неловко таскающего свое бренное тело на костылях, прохожие. Черт возьми, как все же это -  как бы  сказать подипломатичней, - некомфортно, когда тебя все стараются подхватить под локоток, поддержать под спинку, когда ты вскарабкиваешься по неудобному трапу в чрево Ан-24, отлетающего домой, в Туру. Среди пассажиров много знакомых, кто-то пытается делать вид, что ничего особенного в том, что у Валеева отсутствует  нога выше колена, нет;  у кого-то в глазах неприкрытые испуг и жалость. Стискиваю зубы, стараюсь делать независимый, отсутствующий вид. Надо, надо привыкать! А культя  - нет, вся отсутствующая нога! - все время болит, ноет и жжет, впрочем, нет таких слов, чтобы передать все эти болевые ощущения. Хирург сказал, что так будет примерно с полгода, а дальше станет полегче. Если не считать фантомных болей, с которыми придется смириться на всю оставшуюся жизнь.

Прилетели в Туру как раз под новый 1998 год, на улице минус сорок восемь. Все нормально, так было всегда.  Моя родная редакция устроила небольшой новогодний сабантуй. Нашли машину и прислали за мной. Иду, постукивая  костылями, по знакомому темному коридору, стол накрыт в моем со Светланой кабинете, как самом просторном в редакции. Родные лица, теплые, радостные улыбки. Не знают, как лучше меня усадить, какой кусок повкуснее подложить. Пошли тосты. Редактор Наталья Свиридова, выпускающая эвенкийской страницы Нина Терехова, корреспондент Валентина Львова, директор типографии Феликс Буйновский – все говорят, что рады моему выздоровлению, что читатели замучили их расспросами: а куда, мол, это Марат подевался, почему  в газете нет его статей, юморесок, фельетонов? Наверное, врут, потому что я знаю инертность наших читателей,  но мне приятно это слышать, глаза начинают предательски часто моргать  (вообще в последнее время ловлю себя на том, что стал слишком чувствительным, слезы наворачиваются не только от каких-то трогательных сцен, увиденных  по телевизору  или вычитанных в книгах, журнальных или газетных статьях, но даже от красивых мелодий, от щемящей  жалости к коту, которого раздраженно отпихнул от себя, когда он назойливо лез под руку за лаской  и потом ушел, оглядываясь и  обиженно мяукая). Наверное, это все от перенесенных собственных страданий, множества увиденных чужих, которыми переполнена гигантская краевая больница… Не успел проморгаться, как тут же пришлось утирать слезы смеха. Это  уже окосевший  фотокор Владимир Грошев так «завернул» в своем тосте, что почему-то сравнил меня с Гастелло. А хотел, видимо, сравнить с Маресьевым. Нет, это уже чересчур. Подвигов никаких я совершать не буду, но работу в газете продолжу. Конечно, мобильности практически уже никакой, о командировках придется забыть, не особенно разгуляешься даже по самой Туре. Но – телефон под рукой,  руки,  чтобы набирать свои материалы, есть, голова на месте, и в голове тоже пока все в порядке. А что еще надо журналисту? 

Свиридова договаривается с главой администрации округа Сан Санычем (так его зовут все) Боковиковым, что его водитель будет  заезжать за мной и отвозить на работу, а также на обед и с обеда, и  с работы - домой. Я умиляюсь:  боже мой, вот она – сибирская простота и бескорыстность настоящих человеческих взаимоотношений. Ну, разве возможно такое представить  где-нибудь в другом месте России,  вообще – планеты, с другим руководителем субъекта Федерации и другим журналистом? А ведь у нас с Сан Санычем не совсем простые отношения. Мы, можно сказать, одно время были непримиримыми врагами…

 

 

Я И «ВЕЛИКИЕ»

 

Наш огромный по площади округ настолько мал по численности населения как субъект Федерации, каковым он стал в начале девяностых по высочайшему соизволению первого российского президента Бориса Ельцина  – нет даже 20 тысяч человек,  - что здесь, кажется, все знают друг друга. С Боковиковым я познакомился, когда его после директорства в совхозе «Кислоканский» назначили начальником управления сельского хозяйства. Несколько раз брал у него интервью. Круглолицый, улыбчивый,  дружелюбный, весь такой свойский из себя. Он вырос здесь, в Эвенкии, завзятый охотник и рыбак, имеет даже свой промысловый участок в тайге (впрочем, это обычное явление – тайги здесь море, почти по сорок квадратных километров на брата). Сноровистый, с деловой хваткой, при этом – человек широкой души, очень демократичный. Охотно идет на контакт с журналистами, никогда не откажется от предоставления нужной для  местных газеты и телевидения информации. Когда страна азартно кинулась осваивать рынок, образовал одно из первых в округе  коммерческих предприятий  «Контакт» по закупке у промысловиков пушнины, взамен поставляя снаряжение, продукты, товары, открыл сеть магазинов. Дела его пошли в гору, рос и авторитет среди местного населения – удачливым ведь не только завидуют, их еще и любят.

Главой администрации округа  тогда был Анатолий Михайлович Якимов, бывший начальник Эвенкийской геофизической экспедиции. Полная противоположность Боковикову:  худой, немногословный, интеллигентный, без коммерческой жилки, он также был уважаем эвенкийцами – как, видимо, последний из представителей такого разряда руководителей, еще советской, в лучшем смысле этого слова, подготовки.

Когда округ стал самостоятельным, а дела в стране шли  все хуже и хуже, на Эвенкию, почти полностью дотируемую из федерального бюджета, беды посыпались одна за другой. Объемы финансирования все сокращались, задержки выплаты зарплаты бюджетникам становились все длительней, с огромным трудом налаженное за десятилетия сельское хозяйство рушилось на глазах, одна за другой сворачивались геологические экспедиции, росла безработица. Эвенкия начала бедствовать, и это при том, что в ее подземных кладовых было столько сокровищ – нефти, газа, угля, редких металлов, золота, алмазов – что куда там Али-Бабе с его несчастной пещерой! Но где было взять такого Сим-Сима, чтобы достать с его помощью эти неисчислимые запасы полезных ископаемых? Месторождения еще не  до конца разведаны, и расположены в таких неудобных и отдаленных местах, что освоение их выливалось в астрономические суммы. Никто не решался влезть в это дорогостоящее предприятие – ни родное государство, ни крупные забугорные компании, представители которых время от времени наезжали в Эвенкию, приценивались, восхищенно мотали головами, но тут же сокрушенно выставляли  перед собой холеные ладони: дорого!  

В Москву «выбивать» деньги, или трансферты, представители администрации Эвенкии ездили целыми бригадами, потерянно бродили по многочисленным правительственным и министерским коридорам, трясли пачками отчетов, расчетов, проектов, доказывая необходимость увеличения финансирования северной территории. Но дать больше нам попросту означало недодать какой-то другой территории. Денег же в стране становилось все меньше…  

А тут еще в Туре в самом начале лета сгорела центральная дизельная электростанция, и столица Эвенкии на несколько месяцев осталась без света. Черт знает где закупили какие-то дорогущие военные мобильные электростанции, караваном (так здесь называют навигацию) привезли в Туру. А они по каким-то параметрам не подошли, и поселок продолжал сидеть без света. Народ обозлился на власть, и в первую очередь, конечно, на главу администрации  Якимова. С огромным трудом к осени энергетический кризис был преодолен, но доверие к Якимову было уже подорвано.

Вот с таким багажом он пошел на выборы главы Эвенкии в 1996 году (впервые после назначения в 1992 году). Основным его соперником стал Сан Саныч Боковиков, к тому времени уже умудрившийся  сначала стать депутатом окружного законодательного Суглана,  а затем и возглавить его. Реальным соперником, поскольку, во-первых, авторитет его к тому времени среди населения был ничуть не ниже чем у Якимова, во-вторых, он сплотил под своими «знаменами» многих недовольных работой администрации Якимова влиятельных людей. Нашлись у него и деньги на выборную кампанию, и когда агитация была официально разрешена, он завалил округ литературой, плакатами, эвенкийские фактории – гуманитарной помощью «имени Сан Саныча».

Ошибкой Якимова было то, что он совершенно не заботился о своем имидже, недооценивал  «пиаровские» вопросы, считая, что народ и так знает, как их глава ночами не спит, бьется над задачей улучшения жизни населения. Если бы так.

У него не было даже собственной пресс-службы! Спохватившись, незадолго перед выборами Анатолий Михайлович, по совету своего первого зама Анатолия Егоровича Амосова, с которым мы плотно работали по освещению в газете вопросов экономики, предложил мне стать его пресс-секретарем по совместительству, на полставки. Я согласился, поскольку к тому времени проникся уважением к этому человеку, видел, как он добросовестно старается вытащить Эвенкию из той ямы экономической несостоятельности, в которую она стремительно начала скатываться после отказа государства от безвозмездного содержания своих северных окраин.

Договорились с ним, что теперь я регулярно присутствую на еженедельных планерках администрации округа, помимо этого, раз в неделю мы садимся с Якимовым тет-а-тет, я беру у него всю необходимую информацию и готовлю интервью, пресс-релизы. Меня на неделю отправляют в Москву на курсы пресс-секретарей, в какой-то «Нестор-Центр» (туда же Суглан направляет своего пресс-секретаря Людмилу Шутову – бывшего ответственного секретаря нашей газеты, ушедшей к Сан Санычу практически сразу, как только он стал спикером окружного парламента), где мы  и получили общее представление о работе PR-служб.

Москва делает ставку на Якимова. В газете с моей подачи стало появляться больше  материалов, формирующих положительный имидж администрации, самого Анатолия Якимова. Погоду они, конечно, не делают – тираж «Эвенкийской жизни» к тому времени упал до 312 экземпляров, газету мало кто видит.  Полномочный представитель президента в Красноярском крае Юрий Москвич привозит в Туру бригаду пиарщиков, вместе мы налаживаем выпуск еженедельного двухполосного  приложения к окружной газете «Эвенкийский курьер» с тиражом, намного превышающим тираж самой «эвенкийки». «Курьер» заполняется преимущественно заезжими пиарщиками, верстается и печатается в Красноярске. Верстка плохонькая, снимки страшненькие (напечатали репортаж о совместной поездке Якимова с Москвичом по ряду сел округа и сопроводили его фотографией, на которой Москвича еще можно было узнать, а глава округа  выглядел  бомж бомжем), что, конечно, снижало эффективность агитации. Сан-Саныч же, кроме распространения печатной продукции, брал еще и другим – он не вылезал из поездок по факториям, стал везде своим, и обещал, обещал, обещал… Каюсь, здесь я не выдержал и предложил отдельным нашим штабистам для распространения анонимные листовки с обидными для Боковикова стишками. Их было несколько, они были язвительными и били точно в цель. Запомнил только вот эти:

                          Видите, какой я кругленький? -

                          Я и вас могу надуть!-

                          Модно как одет-обутенький?-

                          Я и вас могу обуть!

Штаб Боковикова взбеленился. Листовки были отданы в милицию для поиска автора. Его, конечно, не нашли…

В общем, впервые за свою историю округ раскололся надвое – якимовцев и боковиковцев. Люди спорили между собой до хрипоты – чей кандидат лучше, доходило до драк. Один из замов начальника УВД Эвенкии во время какой-то пирушки в кафе вытащил  пистолет и выстрелил в потолок (или в пол – не суть важно), крича, что вот так он всех перестреляет, кто не проголосует за Боковикова. Мы тут же использовали и этот факт против своего оппонента.  К выборам обстановка в округе накалилась до предела. Проводимые опросы показывали, что силы кандидатов примерно равны. Но выборы, с небольшим перевесом, выиграл Боковиков. Штаб Якимова подал в суд (нарушений было много с обеих сторон), суд назначил повторные выборы. Мы и их проиграли. Впрочем, это было и немудрено: ситуация в округе была аховая, во всех бедах люди винили, как полагается, власть, Боковикову и его людям оставалось лишь подливать масла в огонь. Мы его явно недооценили.

Мало все же было у нас и «пиаровской» литературы,  а Якимов продолжал относиться к ее распространению совершенно наплевательски – ну вот был уверен человек, что народ и так разберется, кто плох, а кто хорош, и все тут, хоть кол на его голове теши. Простой пример: мы договорились с Якимовым, что я подготовлю брошюрку «Дорога длиной в пять лет» о деятельности администрации округа тиражом 500 экземпляров.  Я знал, что денег у Якимова мало, и потому даже в выборном штабе у него продолжал работать за те же несчастные полставки пресс-секретаря. В целях экономии заказ был сделан в одной из краевых типографий напрямую, минуя бухгалтерию. И надо-то было отдать за брошюру всего примерно с 6 тысяч рублей на сегодняшние деньги – хотите верьте, хотите нет, но себе за работу я не заложил в смету  брошюры ни рубля гонорара.  Когда она была готова, я несколько раз подходил к Якимову: «Анатолий Михайлович, надо выкупать брошюру, время уходит!». Он соглашался: «Надо!», и отправлял меня к начальнику штаба, Марине Рассмагиной. Та разводила руками: «Денег нет!». В итоге  заплатили за брошюру типографии, чтобы хоть лицо не потерять, уже после выборов. А весь ее тираж, кроме нескольких экземпляров, так и остался в Красноярске. Не мог Якимов при  таком отношении к агитационным средствам и такой  ситуации в округе выиграть эти выборы. Так Эвенкию возглавил Александр Александрович Боковиков.

На первой же планерке, на которой присутствовали и большинство членов штаба Якимова, Боковиков, надо отдать ему должное, тут же велел всем забыть про выборные распри. Конечно, перестановки в администрации были – все ключевые посты заняли люди Сан Саныча, что было вполне закономерно. Но никаких репрессий, «охоты за ведьмами» не было – почти все остальные «противники» Боковикова остались на своих местах. А когда я вернулся из  краевой больницы в некомплектном виде, глава округа  закрепил за мной свою машину, чтобы я мог  ездить на работу. Однажды, когда его ныне  покойный водитель Виктор Аносов  вез меня на обед, навстречу нам попался сам  Сан Саныч, шедший пешком со стороны аэропорта. Водитель  притормозил, Боковиков сел в машину, и тут мы разговорились. Он сказал, что хотя я и причинил ему много вреда во время выборной кампании, но он относится ко мне с уважением и хотел бы продолжить работу со мной. А  спустя какое-то время  пригласил к себе в «белый дом» и неожиданно предложил  возглавить газету.

- А если я не соглашусь? – спросил я, и невольно покосился на прислоненные  к губернаторскому столу костыли, на которых я тогда ходил (протеза у меня еще не было). Сан Саныч перехватил мой взгляд и понимающе улыбнулся.

- Я обещаю вам свою поддержку во всем. Соглашайтесь.

И в декабре 1998 года глава администрации округа подписал распоряжение о моем назначении.

 

 

СВЕТОПРЕСТАВЛЕНИЕ

 

Наступил 1999 год. Сан Саныч свое обещание помогать мне сдержал. Он издал распоряжение о переименовании редакции газеты в государственное учреждение (правда, без внесения в госреестр, то есть без права на назначение журналистам льготных, повышенных пенсий), в котором напрямую говорилось, что источником финансирования газеты является окружной бюджет, а зарплата ее сотрудников приравнивается к зарплате государственных служащих (у редактора она была как у начальника отдела, заведующих отделами  - как у главных специалистов), дал денег на запуск офсетного оборудования. Я вышел на директора Красноярской типографии ПИК «Офсет» Анатолия Толкунова, где  с 1993 года печаталась наша газета, мы заключили договор на наладку и монтаж оборудования. К тому времени новенькая печатная машина 5 ПОЛ-54-1, несколько лет простоявшая без дела, была втащена через специально сделанный пролом  в стене в освобожденный под нее   бывший верстальный цех  типографии и установлена на бетонное основание. Уже в январе  из Красноярска прибыла бригада из трех специалистов, мы их поселили в бывшем линотипном цехе, и работа закипела. Мужики вкалывали на совесть, и через две недели машина была готова к работе. Попутно монтажники обучили подобранных нами печатника и монтажиста-копировщика. Репортаж о выпуске пробного тиража был показан по местному телевидению, опубликован и  в нашей газете, монтажники уехали, и мы остались один на один с новой печатной линией. И тут под крышей старого здания окружной типографии стали разворачиваться драматические  события.

 Машина с первых же дней стала капризничать. То отказывал самонаклад, то краска не хотела ложиться и газета выходила бледная, с неровными потеками. Замучила статика – на улице стояли пятидесятиградусные морозы, внутри цеха – не более  10 градусов тепла. Бумага слипалась и машина выкидывала ее безобразными пачками. Пару раз приходилось снова  вызывать наладчиков из Красноярска – обычно прилетал один опытнейший печатник Женя Падар. Он вновь налаживал машину, улетал – и все начиналось сначала. От неровного напряжения в сети постоянно «летели» то ли теристоры, то ли  транзисторы,  благо, от покойного Полунина осталась стоящая в смазке завезенная им  еще в начале девяностых годов  новая машина высокой печати с самонакладом, но так и не запущенная по каким-то причинам и затем списанная.  Вот эти вот самые теристоры с нее подходили к нашей  «беде».

Очень скоро наш новоиспеченный печатник Анатолий Н. стал просто бояться машины и с горя  запил. Мы заполняли газету, выводили ее на пленку и складывали полосы  в стопку. Тираж не вышел раз, другой, из администрации поинтересовались, в чем дело. Каюсь, соврал что-то об очередной неполадке (впрочем, это так  и было). А печатник продолжал пить. Когда он как-то  поздно вечером все же заявился ко мне домой, опухший и страшный, и попросил денег на опохмелку, я заглянул в его затравленные глаза и понял, что печатника у меня больше нет.  Но портить трудовую книжку ему не стал, отпустил «по собственному».  Попробовали использовать работавшего у нас сторожем сына бывшего директора типографии Диму  – он постоянно крутился во время своих дежурств около монтажников, помогал им, затем и Анатолию Н., был умница и все схватывал на лету. И у Димки ведь получалось.  Хотя машина по-прежнему  ломалась, однако Димка, электрик по специальности, сам устранял эти неполадки. Но и он, собака,  пил, причем, как говорит нынче молодежь, «конкретно». Мне уже стали сниться кошмары  на полиграфические темы, я стал дерганым и проклинал тот день и час, когда согласился стать редактором.

Впрочем, учредитель газеты совершенно не обращал внимания на то, что газета выходит с перерывами: то ни одного, то сразу несколько номеров подряд. У Боковикова, к тому времени ставшего в законодательном порядке уже губернатором Эвенкии (для повышения статуса и значимости должности главы субъекта Федерации), начались серьезные проблемы. У администрации  не было денег на решение взятых на себя  обязательств. Собственных доходов  – кот наплакал (да и откуда им было взяться), а Москва сама бедствовала, соответственно, и давала трансферты дотационным территориям «по бедности». Округу на жизнь  в год надо было в пределах 2,5 миллиардов рублей,  получали же что-то в пределах миллиарда. Но и эти деньги  давали обычно с большим опозданием, и их ни на что не хватало. Для нормальной жизнедеятельности округа главным было – закупить в необходимом количестве уголь, солярку и масло, бензин, сырую нефть для дизельных электростанций и завезти все это добро по воде в весенне-летнюю навигацию для того, чтобы перезимовать в тепле и со светом.

В 1999 году у Боковикова, как он ни изворачивался, денег не хватило ни на закупку горючего и топлива в нужных объемах, ни на своевременную их доставку в округ. Вернее будет сказать – в Туру, наиболее зависимую, по сравнению с Ванаварой и Байкитом, от водной навигации. Того, что было припасено на зиму, катастрофически не хватало до прихода очередного каравана. И буквально в ночь с 31 декабря 1999 года на 1 января 2000 года Тура погрузилась во тьму: в целях экономии солярки было решено до весны прекратить подачу света в жилые массивы столицы Эвенкии, резко ограничить - для учреждений и организаций. В том числе и для администрации округа. Я брал интервью  у губернатора самостоятельного субъекта Российской Федерации,  члена Совета Федерации Боковикова в его кабинете при свете… керосиновой лампы, при зыбком свете этой же коптилки по сумрачным утрам  у него проводились и планерки.

Котельные также работали в режиме экономии, из-за чего температура в коммуникациях была ниже требуемой, и в ту зиму в Туре были разморожены несколько зданий, в том числе и жилье. Некоторые туринцы перешли жить в собственные бани, в свои рабочие кабинеты, в котельные. У нас в редакции поселилась семья бывшего директора типографии Феликса Буйновского (их двухэтажный многоквартирный дом сгорел – пожары  в ту зиму были частыми из-за неосторожного обращения людей с огнем), они же были и сторожами. Я написал фельетон на эту тему «На работе как дома», хотя газета с ним вышла, по моему, лишь через пару недель, когда удалось выловить  запившего в очередной раз  печатника и  поставить его к машине. 

Обедали мы на работе – супы забирали с собой утром из дома, разогревали в кабинете на плитке. Как никогда поднялся спрос на дрова, цена на них тут же резко подскочила, но, несмотря на это,  кучи дров  выросли во всех дворах. Их разворовывали все, кому не лень. Купили полмашины дров и мы со Светкой. Я их  колол, жена носила в дом и складывала в поленницу… в прихожей (благо, она у нас огромная). Пример подала соседка, Аня Саливончик. Ей надоело наблюдать, как ее поленница день ото дня «худеет», и она перенесла все поленья до одного в дом.

В красноярских газетах, программах краевого телевидения одна за другой стали появляться злорадные и во многом путаные, лживые публикации (делались туманные  намеки на криминальную подоплеку всей этой истории: «А куда девались деньги на северный завоз?»).  Боковиков судорожно метался в поисках выхода из этой чудовищной ситуации. Здорово помогли якуты – Сан Саныч договорился с Вячеславом Штыровым, хозяином всесильной алмазной компании «Алроса», на товарный кредит, и  солярку в Туру стали возить авиацией из Мирного, что довело многие российские и краевые газеты до истерики. А губернатор Красноярского края Лебедь молчал – он уже тогда задумал вернуть Эвенкию обратно в лоно края и ждал, когда Боковиков сам к нему обратится за помощью, чтобы потом сказать: «Вот видите, они без нас ничего не могут».  Боковиков к нему и не шел. Потом к спасению Эвенкии подключился  и Шойгу (почему-то все СМИ края и страны трубили о том, что вымерзает и голодает именно весь округ, хотя острый дефицит  топлива был только в Туре).

Как-то ближе к весне у нас в квартире неожиданно загорелся свет. Господи, неужели конец нашим мукам? Хотя я и знал, что этого не должно  быть до прихода первых судов с горючим, но затеплилась надежда:  может быть, произошло какое-то чудо, и солярки навозили по зимникам и авиацией столько, что теперь ее хватает?  Или энергетики по каким-то стратегическим соображениями  решили давать свет в наш микрорайон? На всякий случай позвонил на центральную  ДЭС и поинтересовался: «Мужики, у меня дома свет загорелся, это как, насовсем, или временно?». «По какому адресу?» – насторожились на том конце провода. Я добросовестно ответил. «Ошибочка произошла. Сейчас исправим» - сказали мне. И через несколько  минут свет в нашем доме погас. До июня. «Зачем ты им позвонил? – заплакала измученная этой беспросветной жизнью Светланка. – Пусть бы горел, я бы хоть нормально постиралась!»

Бедному Боковикову в эти дни должно было икаться со страшной силой. Ладно, что его ругали газеты – он, да и мы все в округе к этому уже привыкли.  К тому времени в Красноярске образовалась мощная оппозиционная группа во главе заместителем губернатора Красноярского края Евгением Васильевым, поставившая перед собой цель «сковырнуть» Боковикова. Для Сан Саныча куда страшнее было, что в нем разочаровались его земляки. И как ни пыталась пресс-служба администрации  в лице Людмилы Шутовой разъяснить населению, что энергетический кризис возник по объективным причинам, недовольство людей росло. Да это и понятно: ты шел во власть, чтобы обеспечить людям нормальную жизнь, а коль ее нет, то виноват во всем только ты, поскольку ты – власть. И хотя Боковиков и его семья первое время  также сидели без света (это уже к концу зимы 1999-2000 года к его дому  открыто протянули «аварийку» - отдельный электрокабель,  а до него  тайно пробросили к себе эти «аварийки» многие ушлые туринцы), на заборах в Туре стали появляться оскорбительные для Боковикова надписи. Его отлавливали на улицах, в магазинах, в порту и высказывали в лицо все, что о нем думали: кто – интеллигентно, а кто и  по-свойски.  Дошло до оскорбления его дочерей в школе, а дом его однажды «атаковали»: во двор к Боковиковым, пробив забор, въехал тяжелый грузовик. Правда, дело это замяли, квалифицировав как обычное дорожное происшествие: мол, пьяный водитель просто не справился с управлением.

 

 

СКАЖИ МНЕ, КТО ТВОЙ ВРАГ?

 

Но всему приходит конец. Кончилась и эта чудовищная зима. В начале июня победно затрубили подошедшие к причалам окружного центра   первые танкеры с соляркой, и в квартирах туринцев, наконец, загорелся свет, заурчали холодильники, забормотали телевизоры. Сан Саныч сдержал очередное свое обещание: на редакцию пришла новенькая машина, микроавтобус УАЗ (больше известный как «скорая помощь»). Жизнь пошла своим чередом. На самом деле это означало, что ситуация в округе    оставалась прежней: денег  ни на что не хватало. А впереди была следующая зима, и опять надо было закупать и завозить уголь, солярку, бензин, масла. Трансферты по-прежнему приходили с большим опозданием. И совсем не в том объеме, какие нужны были для обеспечения нормальной  жизни. Оставались проблемы с выплатой зарплаты, опять округ не мог вовремя рассчитаться за покупку и вывоз нефтепродуктов. Красноярское речное пароходство приступило к навигации в Эвенкии, еще не до конца получив заработанные средства за прошлый завоз. Когда суда уже были на подходе к Нижней Тунгуске, начальник пароходства Иван Булава останавливал флот и периодически угрожал Боковикову, что повернет нефтеналивы  обратно, если округ не расплатится.

В Эвенкию зачастили «сборные» комиссии, в которую входили чиновники Министерства финансов, института Полномочного представителя Президента в Красноярском крае, Эвенкии и Таймыре, чины из  МЧС, пароходства, администрации Красноярского края. И возглавлял их одетый во все эмчеэсовское «спасающий» Эвенкию, нарочито небритый   Евгений Васильев. Обычно комиссии эти сопровождали целые бригады наших коллег из московских, краевых газет, телевидения, после отъезда которых на свет появлялись репортажи, комментарии явно заказного характера – Боковикова продолжали «топить». И было это несложно. В округ снова было завезено недостаточно топлива, и ближе к весне 2001 года в Туре снова пошли веерные отключения. Туринцы, наученные горьким опытом прошлой зимы, к этой подошли во всеоружии: все с дровами,  лампами, какими-то керогазами, газовыми печками. Я купил аккумуляторы к маленькому кухонному телевизору, раздобыл самодельное зарядное устройство, и когда гас свет (обычно через каждые несколько часов – на пару часов), их энергии хватало, чтобы посмотреть выпуски новостей и даже часть какого-нибудь фильма. А сосед снизу, Олег Кадкин, где-то раздобыл  громоздкую полевую дизельную электростанцию (в Туре же кое у кого появились даже миниатюрные импортные – японские, американские бензиновые движки) и  запихал его  в контейнер, стоящий буквально под окнами дома.  И как только гас свет, Олег выходил на улицу, с грохотом открывал контейнер, и, светя себе фонариком, с полчаса возился в нем, гремя ключами и шипя паяльной лампой. Наконец движок благодарно чихал и начинал громко тарахтеть и вонять на всю округу отработанной соляркой. Зато семья Олега час-полтора сидела со своим светом, пока в дом не возвращалась большая электроэнергия.

«Эвенкийская жизнь» в те дни, когда печатную машину вновь удавалось запустить, из номера в номер рассказывала, сколько подвезли нефти и солярки из Байкита и Ванавары, Усть-Кута по автозимникам (все это буквально  с колес сжигалось на дизельных электростанциях, в топках котельных), какой запас ГСМ еще есть на нефтебазе и хватит ли его до весеннего каравана, ругалась по поводу того, что энергетики никак не борются с ловкачами, крадущими электроэнергию путем несанкционированного подключения так называемых «авариек» к магистральным сетям (еще бы они боролись – многие энергетики сами воровали ток таким образом, существовала даже негласная такса на проброску кабелей от линий электропередач к отдельным квартирам или частным домам).

Между тем истекал четырехлетний  срок губернаторства Боковикова. Уже были известны  претенденты на его кресло, и первым среди них значился Евгений Васильев. При администрации МСУ Илимпийского района создается его  штаб, в котором заправляют  красноярцы, среди них двое с говорящими фамилиями – Баринов и Лакеев. У Сан Саныча  талант - из вчерашних друзей делать себе врагов. Так произошло с  Николаем Супрягой, громогласным мужланом, бывшим боксером и электриком, непостижимым образом выбранным  народом главой администрации МСУ самого большого в округе Илимпийского района. Если вникать в историю их взаимоотношений –  понадобится не одна страница текста, поэтому отделаюсь односложной фразой: они на чем-то разошлись, и Супряга стал ненавидеть Боковикова с такой же силой, с какой до этого  любил. Между ними доходило даже до рукопашной – но не в Туре, а в Красноярске, и видел это очень узкий круг лиц. Но где знают двое – там знают и трое, четверо.

Вдрызг рассорился наш губернатор и с другой одиозной личностью – председателем Красноярского краевого благотворительного фонда «Духовное возрождение», членом совета директоров Красноярского алюминиевого завода Геннадием Дружининым, человеком явно не бедным. Боковиков  брал у него кредиты на нужды округа, а в благодарность сделал его  вице-губернатором на общественных началах, организовал мощную поддержку на выборах в Государственную думу… Разошлись  они, как в море, корабли, правда, при этом не салютуя, а  понося  друг друга в газетах, не сойдясь в точке зрения на тему возврата долгов. Так что и Дружинин  стал «дружить» против нашего Сан Саныча  с его претендентами на губернаторский пост. Он и Васильев завалили округ тысячными тиражами своих газет – «Северный вестник» (дружининская – маленькая такая, но изящная и полноцветная, и большеполосная, кликушествующая  «Красноярская пятница». В них скрупулезно и в мрачных тонах описывалась социально-экономическая ситуация в округе, возникшая по вине Боковикова. Газеты периодически голосили, что он довел Эвенкию до того, что народ в селах ест запаренный комбикорм. Эта «утка» была взята на вооружение еще при Якимове – какая-то бичеватая семья на одной из факторий в самом деле запаривала и ела комбикорм - когда вдрызг пропивалась. «Утка» оказалась живучей, и периодически выныривала на газетные полосы и порхала в эфирном пространстве даже тогда, когда в округ перестали завозить комбикорма и при желании подкормиться ими после очередного запоя надо было еще очень постараться, чтобы их найти).

 

И ТУТ ПРИШЕЛ ЮКОС…

 

Сан Санычу, как и его предшественнику, весьма озабоченному поисками инвесторов, удалось заинтересовать богатейшей и перспективнейшей группой нефтяных месторождений, известных под названием Юрубчено-Тохомская зона (ЮТЗ), НК «Юкос», находившуюся в то время  в расцвете своих сил и возможностей. Основные работы «Юкос» вел в Западной Сибири, но, как утверждали аналитики в области нефтяной промышленности, за десятилетия эксплуатации тамошние запасы нефти сильно истощились. А поскольку ресурсы эти невозобновляемые, то компании, естественно, надо было приращивать запасы  углеводородов. И владелец «Юкоса» Михаил Ходорковский обратил свой молодой и цепкий взор на Эвенкию. Я бы на его месте сделал то же самое.  Эвенкия была самостоятельным субъектом Федерации, населения в ней – кот наплакал, меньше 20 тысяч, полезных ископаемых в  недрах – каких хочешь: нефть, уголь, газ, рассолы тяжелых металлов, предполагаемые алмазные кимберлитовые трубки, редкоземельные металлы. И все это в таежной глуши, при полном отсутствии инфраструктуры, куда обнищавшее государство не сунется еще не один десяток лет. Чем не стратегический  резерв, причем измеряемый астрономическими цифрами: если речь о газе  – то миллиарды кубических метров, если о нефти – то миллионы тонн. И «Юкос» решил «посадить» сюда своего губернатора.

 На эту ответственную роль выдвинули одного из ведущих топ-менеджеров компании, харизматичного  Бориса Золотарева. Умный, фотогеничный, спортивного телосложения, с красивой сединой, он сразу «глянулся» многим эвенкийцам, особенно, конечно, женщинам.  В округ Золотарев приехал за несколько месяцев до начала выборной кампании, еще в начале зимы, сколотил свой штаб, обосновавшийся в двухэтажном здании напротив редакции. Боковиков, имевший неплохие шансы вновь стать губернатором (несмотря на все вышесказанное)  по той простой причине, что многие эвенкийцы не хотели пускать к себе «варягов», а Сан Саныч был свой и ему многое прощалось,  вдруг открыто заявил, что сходит с выборной дистанции и просит свой электорат голосовать за Бориса Золотарева. Свое решение он объяснял тем, что государство не в состоянии содержать свои северные окраины, в том числе, если не в первую очередь, Эвенкию, не имеющую собственную доходную базу. И ситуация, сходная с зимой 1999-2000 года, может повториться еще не раз. А «Юкос» заинтересован в Эвенкии и намерен всерьез обосноваться здесь, и потому будет оказывать всяческое содействие своему ставленнику, то бишь Золотареву. Боковиков вызывал к себе руководителей предприятий и организация по одному и просил понять и поддержать его решение. Разговаривал он на эту тему и со мной. Мы все понимали, что иного выхода у нас действительно нет -  у округа просто нет будущего без развития  экономической базы, а «Юкос» сможет это сделать. Васильев же многим не нравился не потому, что он Васильев, а потому, что, став губернатором, тут же развернул бы кипучую деятельность по переподчинению округа краю. А нам уже пришлось по душе быть хоть и бедными, но самостоятельными – со своим парламентом, своими законами, своими гербом и гимном, далеко простирающимися амбициями. Ладно бы, край жил богато. Но он сам из донорского региона превратился в дотационный. С нами граничил Туруханский район, так вот, он жил в десять раз хуже нашего, хотя, казалось бы, куда еще хуже. А «Юкос» был самым настоящим государством в государстве, у него была своя столица, он строил города, на него работали сотни тысяч людей,  обеспечивая компании многомиллиардные доходы. Так может, он и нас «поднимет?»

В округ приехал сам Ходорковский. Молодой, симпатичный, очень демократично ведущий себя, он на встречах с жителями округа буквально очаровывал их, рисуя в своих выступлениях  точными мазками недалекое будущее Эвенкии: в 2008 году будет добыто столько-то нефти, в окружной бюджет попадет столько-то сотен тысяч долларов, в 2014 – нефти будет уже столько, а счет доходам пойдет на миллионы долларов. Разумеется, и «Юкосу» от этого будет хорошо, а иначе какой смысл браться за доразведку и эксплуатацию наших труднодоступных месторождений.

Михаил Борисович, стоя на сцене окружного Дома культуры в потертых джинсах и изредка поматывая головой в такт своим словам (есть у него такая особенность), водил лазерной указкой по экрану, проецирующему все эти цифры, диаграммы, а у слушателей перед глазами вставали новые дома, дворцы спорта, заасфальтированные улицы Туры… Каждый уже считал себя акционером «Юкоса». Мы поверили, что компании, имеющей козырный интерес в округе,   ничего не стоит осчастливить несчастные два десятка тысяч человек. Я, также подпавший под обаяние этого человека, поместил в газете доброжелательный отчет с этой встречи с Ходорковским. Так практически  все члены окружного актива  были переориентированы на Золотарева и, соответственно, провели в этом отношении определенную работу в своих коллективах.

Я тоже после встречи с Боковиковым пришел в редакцию, собрал людей, как мог, раскрыл складывающуюся диспозицию  и прямо попросил   проголосовать на выборах за Золотарева. Сам же тем временем, не без подсказки моей головастой Светланки, сообразил, что в данном случае грех не воспользоваться ситуацией, и написал  Золотареву письмо с просьбой оказать содействие в приобретении ризографа для редакции, объяснив, что газету нам печатать не на чем, а впереди – выборная кампания, которую мы обязаны освещать без срывов.

Найдя Золотарева в его штабе, подарил ему свои книжки – сборник юмористических рассказов «Доказательство любви» и красочно иллюстрированный сборник историко-публицистических очерков «Земля, отмеченная небом», написанный в соавторстве с Анатолием Амосовым. Золотарев, вскользь посмотрев мое письмо, в котором я называл стоимость ризографа (в переводе с у.е. на рубли – что-то около 300 тысяч), с приятной  улыбкой сказал: «А поддерживать будешь Васильева, да?». При этом глаза у него оставались холодными. «Да ну, что вы!» - искренне возмутился я. «Ну ладно, я пошутил.  Подумаем, что можно для вас сделать», - сказал Борис Золотарев.   И скоро на счет редакции  «упала»  нужная сумма.

Ближе к весне мы привезли из Красноярска   ризограф и установили его в бывшем линотипном цехе. И когда офсетная машина в очередной раз выходила из строя или «ломался» сам печатник, стали выпускать  газету форматом А4 на восьми полосах. И не могли нарадоваться. Рядом, в соседнем помещении, молча стояла холодная капризная махина весом в несколько тонн, скрепленная многими сотнями  болтов, гаек, валов и валиков, в которую было вбухано несметное количество денег, но так и не оправдавшая наших надежд и проевшая мне всю плешь, и вот эта покрытая пластиком малютка весом всего в центнер, управляемая   тремя-четырьмя кнопками, но безотказная, печатающая с прекрасным качеством, на любой задаваемой скорости - они как бы олицетворяли собой уходящую и наступающую эпохи…

Борис Золотарев эти выборы выиграл. Состоялась пышная инаугурация, после нее – фуршет, на который были приглашены те, кто помогал (или, во всяком, случае, не мешал) Золотареву стать губернатором. В большом зале для совещаний на втором этаже администрации округа в два длинных ряда были накрыты столы, ломящиеся от различных яств и бутылок со спиртным на любой выбор. За ними стояли  десятки людей, и так, стоя, выпивали и закусывали - дело совсем новое для Эвенкии, мы-то привыкли пьянствовать сидя. Деликатесы подносили и меняли пустые тарелки молоденькие длинноногие официантки – за столами почтительным шепотом говорили, что их, как и невиданные закуски, специально привезли из Москвы («Что вы хотите: это же «Юкос»!). Еще один ряд столов был накрыт на возвышении для президиума, где толклась группа высоких гостей и уже приближенных к новому губернатору местных чиновников. Были там представители аппарата полномочного представителя Президента, администрации и Законодательного собрания Красноярского края, ведущих ресурсодобывающих кампаний. После официальных тостов  Золотарев с Ходорковским с бокалами в руках и  в окружении небольшой свиты стали обходить столы в общем зале, что-то говорили «фуршетящимся», те им  что-то отвечали,  потом звучало «Ура!», и они двигались дальше. Играла живая музыка – фуршет обслуживал привезенный откуда-то камерный оркестр.  В общем, настоящий светский раут. Когда мне захотелось плакать от счастья, Светланка меня тут же увезла домой. Фуршет, говорят, закончился далеко за полночь. Наутро в Эвенкии, в том числе и у нас в газете, наступила новая эпоха. Но обо всем  этом  я  расскажу в другой раз. 

 

 

Рассказы и рассказики          

СЕВЕРНЫЕ БЫЛИ

 

Эти истории когда-то мне рассказал работавший в начале девяностых годов главой администрации Илимпийского района, а задолго до этого – зоотехником в совхозе «Байкитский», «Нидымский»  Анатолий Александрович Яковлев.  Они полны сдержанного северного юмора и житейской философии. Впрочем, убедитесь сами. 

 

 

ОСИНОВОЕ СЕНО

 

Когда меня в шестидесятые годы направили  в совхоз «Байкитский» главным зоотехником, в самом хозяйстве   не было ни одной коровенки, их держали отдельные частники, и перебивались люди, а что самое обидное – детишки, сухим молоком. Оно хоть и питательное, но по вкусу значительно уступает натуральному.

И вот задумали мы у себя в совхозе завести молочно-товарную ферму. Сказано – сделано. Я лично ездил на «материк», отобрал там шесть десятков  коров. И поплыли осенью наши буренки на баржах сначала по Енисею, потом по Подкаменной Тунгуске к нам в Байкит.

Встретили их здесь как родных. Они, правда, за другую дорогу намучились, исхудали, но выдюжили. В совхозе для буренок уже подготовлено было скотопомещение, отобраны доярки, скотники, заготовлены корма. Но вот последнего, с учетом предстоящей зимы, было совсем мало. И выхода никакого: на одних комбикормах корова не проживет, ей обязательно нужна жвачка.

И получалось, что привез я буренок на Север из-за тридевяти земель на верную гибель. Мне уже советовали пустить все поголовье, пока не поздно, под нож. Но разве мог я, выпестовавший эту идею о развитии в хозяйстве молочного скотоводства, согласиться на такой исход?

Ночами перестал спать, похудел, что делать – не знаю.   Спасение пришло с неожиданной стороны. Как-то сидим мы с опытнейшим таежником Михаилом Петровичем Гаюльским (ныне покойным), курим. А Михаил-то Петрович, оказывается, думал и о моей беде, в курсе был.

- Слушай,  Толя, - говорит он мне. - А чем сохатый отличается от коровы?

Задумался я, припоминая. Да вроде та же самая скотина, даже биологическое и физиологическое устройство буренки и лося принципиальных различий не имеет. Сказал об этом Михаилу Петровичу.

- Так вот, - говорит он мне, оживляясь. – Хотя они мало чем отличаются, но ведь сохатый зимой прекрасно обходится без сена. И знаешь, за счет чего? Осину гложет.

Меня как током ударило. А ведь верно: есть неподалеку гряда, вся поросшая осинником, так там лоси чуть ли не стадами лазят зимой, осинник погложен крепкими лосиными зубами. Ай да старик, ай да голова! Надо же – додумался.

Но радоваться было еще рано. Во-первых, в каком виде подавать нашим буренкам эту осину, во-вторых, примут ли они ее вместо сена? Не поленьями же кормить. И тут грамотный таежник подсказал: надо наделать из осины стружек потоньше.

Словом, в большой тайне от односельчан (узнают – засмеют!) для пробы приволокли мы с того самого гребня ствол осинового дерева к совхозной столярке, распилили его на чурбаки метра по два и попросили столяра Михеича все их перевести на стружку.

 Михеич было заартачился: мол, что вы из меня дурака делаете, будто мне заняться больше нечем. Но мы его убедили, что так нужно, все еще не открывая истинной цели эксперимента. И начал стругать столяр – ширк да ширк. А осина-дерево мягкое, податливое, стружка так и вьется. И запах от нее – неповторимый.

Набили мы этой стружкой мешок и быстренько его – на ферму. Эксперимент так эксперимент: облюбовали одну коровку и разложили перед ней три кучки: в одной – сено, во второй – комбикорм, в третьей – осиновая стружка. Подвели буренку  к ним и затаили дыхание. Корова шумно вздохнула и взялась за сено. Похрупала им, а потом, минуя комбикорм, ткнулась мордой в стружку. Мы тут и вовсе обмерли, ждем. А буренка (как будто делала это всю свою коровью жизнь) без малейшей заминки захватила полным ртом пахучие стружки и ну давай их нажевывать. Ура! Мы спасены!

Потом мы открыли столяру, зачем нужна была стружка, специально подсчитали, сколько за день он может настругать осины (выходило что-то около трехсот килограммов), да и поручили ему важнейшую работу на всю долгую зиму. За неплохую – до четырнадцати рублей в день – по тем временам зарплату. Стружку смешивали с комбикормом, так и выходили наших коровок. Ни одна не пала. Мало того, они у нас поправились, а молоко давали с жирностью намного выше базисной.

На этом можно бы и закончить. Но наша затея с кормлением коров осиновой стружкой получила в округе неожиданный резонанс. Я в то время оставался за директора совхоза, ну и как руководитель поехал в Туру на очередную сессию окрсовета. В отчетном докладе председателя окрсовета, как водилось тогда, значительное место было отведено ходу зимовки. Кого-то похвалив, кого-то поругав, оратор вдруг обрушился на Байкит: мол, там докатились до того, что коров стали кормить дровами!

Естественно, людям непосвященным это показалось очень смешным, и зал взорвался от хохота. Я этого стерпеть не мог, попросил слова, и все обстоятельно рассказал. Аплодисменты. В перерыве ко мне подходит какой-то мужчина, представляется научным сотрудником института Крайнего Севера и просит рассказать более подробно всю эту историю. Я и рассказал – все как было. А через какое-то время в руки мне попадает журнал «Земля сибирская, дальневосточная», где и описывается наш эксперимент – со всеми подробностями. Только в публикации ни слова не было о том, кто же до всего этого додумался. А выходило так, что опыт этот ни что иное, как достояние … Института Крайнего Севера.

Обиделся я сначала, особенно за Михаила Петровна Гаюльского – уж он-то заслужил хотя бы пару теплых слов в этой публикации. А потом подумал: «Ну и черт с ними, с этими горе - учеными. Главное – коровки наши выжили…»

   А осиновое «сено»  еще не раз выручило нас в трудную пору…

 

 

БЫВШИЕ ИНТЕЛЛИГЕНТНЫЕ ЧЕЛОВЕКИ

 

  На Север раньше  заносило немало неустроенных в этой жизни людей, которых чьей-то легкой руки называли бичам, то есть – бывшими интеллигентными человеками. Разные были  среди них, в том числе и вконец опустившиеся. Но были и такие, что сохранили в себе человеческое начало, не утратили опыта и навыка в некогда любимом деле. Впрочем, все по порядку.

Директор совхоза ушел в отпуск, приказом оставив меня за себя. А отпуска на Севере   долгие.  А раз я за директора, то и стали меня за него вытаскивать  то на пленум райкома, то на сессию райсовета. Недостатков, проблем на селе всегда было много. Вот на этих форумах и «чесали» руководителей вдоль и поперек буквально за все. Не стал исключением и я. Никого не интересовало, что я временно замещаю директора, выдавали на полную катушку: за то, что нет дров у населения, за то, что вода людям подвозится не вовремя, за плохой ремонт и т.д. и т.п. Так у меня появилось сразу несколько выговоров, хотя, как к зоотехнику, у районного руководства ко мне претензий не было. Особенно доставалось мне за ремонт школы и детского сада в Суринде. Ну, нечем, а главное некому было его ремонтировать.

Вот так  сижу я как-то в конторе после очередной взбучки, обхватив голову руками, проклинаю все на свете. И вдруг кто-то стучится в дверь.

Вошли двое мужчин, рослые, но такие мятые, в такой одежонке… Одно слово – бичи. Стоят, переминаются с ноги на ногу.

Вам чего?

Нам бы работенку какую, начальник.

А что вы, - спрашиваю, - можете?

Мужики, оказалось, могут многое. Один – бывший прораб, второй – геолог с высшим образованием. Оба работали простыми рабочими в геологической партии. Та, сделав свое дело, перебралась куда-то подальше, а мужики запили на расчетные деньги и застряли в Байките, ни выбраться не могут, ни жить здесь не на что.

Мне, - говорю, - кровь из носу, школу и детсад надо отремонтировать. Сможете?

Прораб сказал, что надо бы посмотреть на месте, что и как, смету составить, договор заключить. Вижу, что они, похоже, в самом деле соображают в этом деле. Отвез их в Суринду и сразу – на объекты. Походили мужики, посмотрели.

Возьмемся, - говорят. Устроил я их, продуктов выписал и все такое. «Прораб» тут же засел за смету. Наутро отдает ее мне.

Надо, - говорит, - утвердить ее в районе, а в ПМК пусть заверят подлинность расчетов. Тогда деньги пойдут на ремонт…

Он все подробно объяснял мне потому, что я то в этих строительных делах мало что тогда смыслил. Поехал я в Байкит, зашел в ПМК. А там посмотрели на смету и уважительно спрашивают, где это я себе такого отличного строителя нашел. Не помню уже, что я сказал в ответ. Но главное для себя тут же уяснил – мужики мне попались толковые, даром что бичи. Утвердил смету – и обратно в Суринду.

   Работа закипела. Поскольку сами мои нечаянные ремонтники вдвоем не справились бы, дал им еще несколько человек в помощь.… И через несколько недель все было готово.

   Поблагодарил я «Прораба» и «Геолога» (так я их называл для себя), выдал им зарплату, и том мы расстались. А буквально через несколько дней мне звонят из милиции.

Мы тут подобрали двух алкашей. Говорят, что ваши рабочие. Забирайте!

 Пропились, оказывается, вдрызг «Прораб» с «Геологом». Нет, они все же собрались вылететь в Красноярск. Но не могли добраться до аэропорта – обязательно по дороге из гостиницы набирались «под завязку».   Короче, выпустили их из милиции, и они снова заявляются ко мне: «Выручай, Анатолий Александрович, дай какую-нибудь работу, иначе подохнем с голоду. Да и на «материк» надо выбираться, пора».

   Меня и зло взяло на мужиков – ну что это за дела такие, и жалко их – действительно, пропасть могут. Какую же им работу дать? А у нас уже несколько лет стояла без дела новенькая пилорама. Завезти-то ее в совхоз завезли, а вот смонтировать не нашлось кому.

Возьметесь?

Что за вопрос, - отвечают, повеселев, мужики.

Вот только смотреть надо…

… Смету составить, - подсказываю я.

Во-во.

Походили они вокруг пилорамы, почесали в больных затылках:

«Лександрыч, за сметой дело не станет. Вот только поправиться бы нам самую малость, а то ручка в руках держаться не будет, да и мозги в оцепенении».

   «Черт с вами, - думаю, - опохмеляйтесь, лишь бы пилораму сделали». Купил за свои деньги пол-литра, опять же устроил их с жильем, продуктов подбросил. Составили они смету, я утвердил ее в ПМК, где мне еще раз позавидовали насчет классного специалиста. И работа пошла.

   «Прораб» с «Геологом» мало того, что смонтировали пилораму, но еще по моей просьбе заготовили нам столько пиломатериала – на год хватит. Пришло время расставаться. Явились мужики за расчетом.

Нет, - говорю, - так дело не пойдет. Вы себе не хозяева, опять запьете, а работы для вас у меня больше нет.

 И сделал так: купил им билеты, проводил до самолета деньги отдал перед самой посадкой. Вот только так мужики и улетели в Красноярске.

Директор вернулся из отпуска и у него глаза на лоб.

Как ты умудрился столько работы провернуть?

Да проезжали тут мимо специалисты высокого класса, - говорю. – Еле уговорил их подсобить…

 

 

БРАТ СТЕПКА

 

Михаил решил съездить повидать брата, несколько лет назад перебравшегося с севера Казахстана на юг Омской области. Брат Роман вроде неплохо устроился: купил просторный дом с обширным участком, на подворье у него было полно всякой живности. Дом прятался за сплошной стеной высоченных тополей, постоянно что-то лопотавших на ветру и дурманяще пахнущих после редких дождей, а во дворе согласно кивали оранжевыми головами подсолнухи, басовито гудели над кудрявыми кустами смородины и малины мохнатые шмели, сновали пчелы.

-Зачем тебе столько скота? - удивленно спросил городской гость у брата, разглядев домашний зверинец. Хотя мог бы и не спрашивать. По тому, как брат и его жена изо дня в день, с утра и до позднего вечера в свободное от работы время колотились на своем приусадебном подворье, было понятно: именно эти хрюшки, куры, коровник, огород кормят их, а никак не полуразрушенный, разворованный совхоз.

Племянник Сашка тоже имел свой участок работы на этой домашней ферме. В большой клетке, оббитой металлической сеткой, виднелся целый лес маленьких ушек, а из-под них - беленьких, черненьких, пятнистых, - поблескивали пуговки боязливых глазок. Это были крольчата. Семейная пара - белоснежный папа-кроль и черная пожилая крольчиха, в последний раз их произвели не менее дюжины. По крайней мере, так казалось. Вот Сашка за ними и ухаживал: приносил им зеленую травку, наломанные ветки кустарников, насыпал в кормушку зерноотходы, давал сырую картошку, из дома таскал хлебные корочки. Крольчата все это дружно уничтожали, очень быстро и смешно двигая пушистыми щечками.

Когда гость разглядел эту ораву очаровательных меховых комочков с трогательными ушками, то сразу решил: "Двоих возьму домой. Просто так, пусть живут".

 И сказал об это брату.

-Да бери хоть всех, - обрадовался тот возможности "отдарить" своего старшего брательника. - Подрастут, приплод дадут, мясо у них диетическое... Или зачем они тебе? - осекся он под негодующим взглядом старшего брата.

-Для души, - непонятно ответил Михаил.

Он часто выходил во двор и останавливался у клетки с крольчатами. Когда запускал руку, чтобы поймать одного из них, вся ушастая стайка брызгала в домик, устроенный тут же в клетке. Но кто-нибудь все равно попадался, и тогда Михаил подолгу бережно держал в ладонях пушистый теплый комочек с прижатыми к спинке ушками и так сильно колотящимся сердечком, что толчки эти осязались ладонью. Прижав успокоившегося крольчонка к груди, он осторожно гладил его подушечкой указательного пальца по очаровательной мордашке с чутким, постоянно дергающимся розовым носиком, по белоснежной спинке, и на душе у него в самом деле становилось тепло.

-Создал же господь таких кротких милашек, - растроганно бормотал он в такие моменты. И морщился, вспомнив, для чего сидят в клетке эти ушастые создания. Брат их просто съест, когда они подрастут. Дело-то житейское. Впрочем, а сам Михаил разве никогда не ел крольчатины? Так откуда эта слюнявая растроганность? "Старею, - вздыхал Михаил. - Сентиментальным стал совсем. Ну и ладно. А крольчат все равно заберу. Пусть хоть они поживут по-человечески. Если не за всех, то за каких-то из своих безвременно и безвинно сгинувших братьев и сестер…"

Неделя пролетела быстро (дольше гостить было некогда), и Михаил засобирался в обратную дорогу. В дом уже занесли и посадили в объемную картонную коробку двух особенно приглянувшихся ему крольчат - беленьких, с темными ушками, с кокетливыми черными "тенями" вокруг блестящих выпуклых глаз, от чего они казались неправдоподобно большими. Крольчата были как близнецы, один от другого отличался лишь двумя темными пятнышками на носу. А кто они по половому признаку - понять было совершенно невозможно.

- Проявятся, кто мальчик, а кто девочка, когда подрастут, - авторитетно сказал Роман, прилаживая к коробке веревочную ручку.

В дорогу Михаилу дали крольчиный сухой паек: пяток картофелин и несколько морковок. Родственники отвезли его на "Тойоте" в Омск, откуда он отправился поездом до Красноярска.

Крольчата всю дорогу сидели в коробке тихо, лишь иногда перебегали из одного угла в другой, да негромко похрустывали морковкой. В купе было очень жарко, и Михаил несколько раз вынимал ушастиков из коробки и отпускал их прогуляться по своей нижней полке - к вящей радости маленькой шустрой девочки, возвращающейся со своими родителями из отпуска в Германию. Крольчата по-хозяйски обследовали постель, изредка роняя на нее крохотные сухие катышки, и Михаил конфузливо сметал их в бумажный кулек, под ироничное похмыкивание молчаливых соседей по купе.

Через сутки они были в Красноярске.

Рейс на Туру был на следующий день. Михаил заночевал в портовой гостинице. Попросил одноместный номер - благо, стоил он ненамного дороже двухместного, - чтобы можно было выпустить крольчат погулять по твердому полу, почистить и просушить промокшую коробку (писали и какали эти ребятки исправно).

-А кто это у вас шебаршит в коробке? - с подозрением спросила дежурная по этажу, и протянутая рука ее с ключом от номера застыла на месте.

- Не бойтесь, - успокоил ее Михаил. - Вы мне лучше чаю принесите, а я вам за это покажу, что за звери со мной едут.

Когда дежурная вернулась минут с чаем, по линолеумному полу номера вприпрыжку, стуча коготками, носились два белых ушастых колобка - устали от долгого сидения и теперь с удовольствием разминались.

-Вот у нас кто поселился! - воскликнула дежурная и присела на корточки. - А ну идите ко мне, зайчики, идите ко мне, ребятишки! Я вам печенюшку дам.
Но зайчики стреканули под кровать, оставив после себя россыпь мелких катышков.

-Вы мне, пожалуйста, дайте веник, я подмету, - виновато сказал Михаил.

-Да ладно уж, - улыбнулась дежурная, оказавшаяся хоть и немолодой уже, но очень приятной женщиной с немного усталыми и участливыми глазами. - Сама потом приберусь. Пусть бегают...

Из порта Михаил позвонил жене на работу.

-Лапушка, найди там деревянный ящик побольше, я тебе подарок везу, - сообщил он Светлане.

Та непонимающе переспросила:

- Что еще за подарок, зачем для него ящик нужен?

- Ты о таком и мечтать не могла... Это пара симпатичных крольчат.

На том конце провода замолчали. Потом раздался взрыв негодований, обещания "не пустить на порог". Наконец, Светлана выдохлась и жалобно спросила:

-А котов куда девать? Они же задерут крольчат.

-Пусть только попробуют! Я их тогда самих на кроличий рацион пересажу. А то взяли моду по пол-оленя за зиму съедать!..

Двухчасовой перелет крольчата перенесли нормально. Так они перекочевали с юга Западной Сибири на север Восточной. Впрочем, откуда им было знать, куда их и зачем везут. Главное, их никто пока не трогал и регулярно кормил.

Когда Михаил дома выпустил ушастиков из коробки, и они деловито запрыгали по паласу, то и жена, и великовозрастный сын, присмотревшись, невольно согласились, что зверьки они, конечно, красивые. Так что пусть живут.

Коты - большеголовый серо-полосатый увалень Дмитрий и изящный голубошерстный Темка с щегольской белой манишкой, отнеслись к появлению новых домочадцев на удивление спокойно. Они их обнюхали, даже попытались дружелюбно вылизать. Крольчата их тоже не испугались, и когда вскоре потерявшие к ним всякий интерес коты разбрелись по разным углам квартиры, они дружно запрыгали вслед за ними. Срочно созванный семейный совет решал, как устроить кроличью жизнь. Сын, выпускник биофака, заявил, что если эта пара - разнополая, то уже через год-полтора крольчат в квартире будет как тараканов.

-М-да! - задумчиво хмыкнул Михаил. - Это не годится. Кролиководами, а тем более - кроликоедами мы не будем. Согласны? Так что от одного из ушастиков надо избавляться. Вот только кого себе оставим? Давайте лучше мальчика. Пусть будет котам вместо младшего братика.
Еще одно тщательное обследование анатомического строения крольчат ничего не дало: под куцыми хвостиками у обоих было одинаково ничего не понятно. Поэтому выбор остановили на том, у которого мордочка была потолще, глазенки понахальнее. Мальчишка, да и только!

-Назовем его... э-э, Степкой! - сказал Михаил. - На ОРТ был Степашка, у нас пусть будет Степка.
Второго крольчонка, "назначенного" девчонкой, подарили знакомым под гарантии, что ушастик будет жить у них просто как домашнее животное.
Так Степка остался один. Для него построили большую клетку, обтянутую сеткой. Степка писал только в одном углу клетки. Под этот угол поставили корытце, вот туда Степка и журчал тихонько, когда подходило время.

Михаил был страшно горд за своего любимца.

-Смотрите, мерзавцы, и учитесь! - внушал он презрительно щурившимся котам. - Вот кто по-настоящему чистоплотен. А вы дуете, куда ни попадя!
Степка не выносил долгого сидения в клетке. Он вставал на задние лапки и начинал быстро-быстро скрести передними по сетчатой стенке или крышке клетки и был похож в такие моменты на рассерженного гномика в белых штанишках. Или начинал привлекать к себе внимание тем, что хватал зубами и швырял по всей клетке блюдце для воды. Причем, все это проделывал молча.

Он вообще оказался совершенно молчаливым зверьком. А голос свой - отчаянный, пронзительный визг, больше похожий на свист, - Степка обозначил лишь дважды. Как-то Михаил нечаянно наступил ему на лапку. От Степкиного вопля у него тут же заложило уши. А другой раз крольчонок издал точно такой же вопль, но только ликующий, когда разогнался и покатился на лапках по линолеуму - как на коньках. Он стремительно скользил по полу, прижав ушки к спине, и восторженно свистел! Это надо было видеть.

Шкодил Степка не хуже котов, правда, по-своему. Во время прогулок по квартире ему понравилось обгрызать обои. Только его турнут от одной стенки - он улепетывает, смешно вскидывая куцехвостым задом, к другой. И опять за свое. Однажды, во время важного разговора, телефон у Михаила неожиданно замолчал. Он поклацал по рычагу, дунул в трубку. Телефон не работал. И тут из-под стола выкатился Степка. Михаил нагнулся, заглянул под крышку стола. Точно! Свисающий телефонный шнур был перерезан кроличьими зубами как ножницами. Таким же образом Степка расправился с проводом зарядного устройства радиотелефона, обгрыз, где мог достать, оплетку шнуров к холодильникам, утюгу, проделал две внушительные дырки на жестких джинсах сына, неосмотрительно оставленных им на кресле, продырявил Михаилу тапочки...

-Я не могу больше, что же он, гаденыш, делает! - чуть не плакала Светлана, выметая из зала веником (тоже обгрызенным!) ошметки от обоев, газетные клочья, штопая дырки в простынях, наволочках, футболках - Степка "брал на зуб" все, что ему подворачивалось и куда он мог запрыгнуть.

- Да его же когда-нибудь током убьет! Вы куда смотрите? Или не выпускайте его вообще, или привязывайте.
Но Степке все эти проказы прощались. Сама же Светлана и выпускала его погулять. Степку в доме полюбили все - за его живой нрав, за чудесную, ослепительно белую шубку, кокетливо "подведенные" темной краской глаза, очаровательный куцый пушистый хвостик... Да просто за то, что он есть.
Михаил иногда возвращался с работы раздраженный, усталый.

-Брошу все к чертовой матери, надоело! - грозился он в пространство. Но, понаблюдав, как Степка носится кругами по квартире, совершая при этом немыслимые прыжки вверх или вбок, вокруг своей оси или даже назад, как он радуется жизни, как замирает под рукой, давая себя какое-то время погладить по спинке, и особенно - за ушками, Михаил оттаивал.

-Ничего, Степка, - говорил он. - Выживем! А ты знай себе, прыгай, зайчишка этакий...

Беда пришла, оттуда, откуда ее не ждали. В один из праздничных новогодних дней (выпало целых три выходных) сын озабоченно сказал:

-Степку ноги не держат...

Все бросились к клетке. Кролик бился в углу, пытаясь встать, но передние лапки его подламывались, и он валился на голову, подворачивая ее.

-Ой-ой, он же так шею сломает! - закричала Светлана.

Михаил вытащил Степку из клетки, прижал к груди. Сердце у крольчонка стучало с удвоенной силой, глаза были широко открыты, но, казалось, ничего не видели. И он все время старался вырваться, царапался. Пришлось бедолагу запеленать в плед и держать на руках, время от времени передавая друг другу.
Все ломали голову: что могло произойти? Обзвонили знакомых ветеринаров (да их было-то в Туре - раз-два, и обчелся). Те сходились на том, что крольчонок чем-то отравился. Но чем? И тут вспомнили, что давно, еще до появления Степки, на кухне травили тараканов. Отраву наносили на клочки бумаги и раскладывали в тех местах, откуда эти наглые насекомые обычно совершали свои набеги. И хотя после этого кухню тщательно убрали, неоднократно промыли с хлоркой, видимо, какие-то из клочков бумаги с отравой остались под холодильником. А любопытный и еще маленький Степка туда иногда пролазил. Вот, вероятно, и съел отравленный бумажный клочок.

Когда Михаил поделился этими соображениями с ветеринаром, привел симптомы, на том конце провода помолчали, покашляли, и сказали:

- Может, умрет, а может и выживет. Все зависит от того, сколько яда попало в организм вашего кролика, какой у него срок годности.

- Ну да, "пациент скорее жив, чем мертв". А помочь ему чем-то можно? - нервно сказал Михаил, глядя, как жена тихонько баюкает все время старающегося вырваться крольчонка.

-Ну, антибиотики, пожалуй, можно дать. Ампициллин там, но-шпу. Травки есть какие? Череда подойдет, напоите его отваром. Хотя все это, пожалуй, уже и поздно. Сейчас у вашего кролика сам организм борется с отравлением. Вам остается только ждать...

А Степку между тем начало ломать. Он часто и с натугой запрокидывал голову назад, спинка его выгибалась дугой, раздвоенная верхняя губа дергалась и открывала плотно стиснутые резцы. Крольчонок страдал молча, и поэтому его было невыносимо жалко. Михаил накануне выпил по случаю праздника и своих эмоций не стеснялся. Он сел на пол у клетки и заплакал, некрасиво морща враз отсыревшее лицо:

-Степушка, милый, не умирай! Только не умирай, прошу тебя! Я тебе разрешу все обои обгрызать, перекусывать все шнуры! Я тебе отдам на растерзание все тапочки - только живи, маленький!

При виде этой душераздирающей сцены начал кусать губы сын, завсхлипывала жена. Со стороны все это, наверное, выглядело, по меньшей мере, нелепо. В то время, как весь мир трясся от страха перед новой беспощадной заразой - атипичной пневмонией, тысячи людей гибли в Ираке, десятками и сотнями уничтожали друг друга арабы и евреи, наконец, в самой Туре в одном из подъездов кто-то от уха до уха перерезал горло запоздалому прохожему, трое взрослых, понимающих людей с высшим образованием убивались над одним маленьким умирающим кроличьим детенышем... Но, наверное, так это и должно было быть. Потому что эти трое просто оставались людьми, сердца которых разрывались от жалости к жестоко страдающему безвинному и бессловесному существу, доверившемуся им и так же, как и они, имеющему право на жизнь. Пусть даже на такую пустяковую, как жизнь кролика...
Смятение домочадцев длилось недолго. Народ бросился спасать жизнь своего любимца. Дома антибиотиков не оказалось. Михаил пошел искать их по соседям, жена стала названивать к ближайшим знакомым.

Наконец все необходимые лекарства нашлись, была заварена травка череда. Но как их дать кролику? Сначала пытались закачать раствор в насильно раскрытый маленький розовый ротик при помощи резиновой груши, но большая часть жидкости при этом проливалась. Светлана догадалась снять с одноразового шприца иглу, это помогло - Степка непроизвольно заглатывал сильную струйку лекарства. Потом ему закачали растворенный в воде активированный уголь, через какое-то время - отвар череды. Крольчонок стал похож на чертенка - белоснежная шерстка на его мордочке вымокла, почернела от угля, а на грудке и лапках стала розовой от пролитого отвара череды. Но главное, через час-другой Степка перестал дергаться, его больше не ломало. Правда, передние лапки по-прежнему ему не подчинялись, и, укладываясь спать, Михаил взял крольчонка к себе. Степка уткнулся подрагивающим носиком ему под мышку и засопел.

Очень хотелось спать, но Михаил, боясь нечаянно придавить зверька, бодрствовал до самого утра. Под утро крольчонка пригрела уже Светлана. Вот так он переходил из подмышки в подмышку, из рук в руки еще сутки. А к исходу второго дня Степка, поставленный на пол, смог устоять на еще дрожащих лапках. Затем он с жадностью, взахлеб съел подсунутую ему под нос половинку мясистого сочного помидора, спустя еще какое-то время аппетитно захрупал и морковкой.

И когда на третий день, выкупанный и высушенный, крольчонок был отпущен погулять по залу, он тут уже уверенно припрыгал к обоям и мгновенно вырвал из них своими неутомимыми зубами приличный кусок. Тут уж ни у кого не оставалось сомнений: жить будет!

Так и поживает Степка, по-прежнему пожевывая все, что плохо лежит или свисает. Он подрос, округлился, с топотом гоняется за котами, проявляя к ним непонятный интерес. Когда Михаил по утрам выпускает его на прогулку, Степка первым делом несется на кухню, к холодильнику, и замирает около него ушастым столбиком - выпрашивает колбасу или сыр. Вот такой это странный кролик. Хотя капустку, хлеб, гречневую кашу и прочую вегетарианскую ерунду любит не меньше.

- Извращенец! - ворчит хозяин, но колбаской своего любимчика обязательно угостит. - Ты хоть знаешь, что ешь? А если тебя самого на гуляш?
Степка покаянно тычется опушенным мягкими усиками, чутким носом Михаилу в руку и лижет ее узким горячим языком.

- Ну что ты, брат Степка, - растроганно говорит Михаил, поглаживая шелковую кроличью спинку. - Никто тебя никогда не тронет. Живи долго.
И они расстаются на целый день, чтобы вновь вечером радовать друг друга…

 

 

 «МЫ ТУТ ЖИВЕМ!»

 

Действие происходит в шестидесятые годы в северном Казахстане, в прииртышской деревушке Пятерыжск. Эта бывшая казачья станица стоит на правом крутом берегу седого Иртыша, а на левом, в пяти километрах, крупный районный центр Иртышск. Там есть базар, и туда по воскресеньям на телегах, через паромную переправу,  ездят многие пятерыжцы приторговывать помидорами, рыбой, картошкой, молоком, маслом – кто чем богат. Обратно возвращаются, накупив на вырученные деньги сахар, муку, соль, детишкам – школьные вещи. Мужики обычно уже поддатые – пока жены расторговываются, они успевают не раз и не два смотаться за чекушкой, выцарапывая у своих супружниц  мятые рубли  буквально с боем.

Приехал с базара  хорошо подогретым и дядя Саша Гергерт.  Он был из поволжских ссыльных немцев, во время войны его мобилизовали в трудармию, он где-то валил лес, обратно вернулся с покалеченной ногой. Ходить дяде Саше было трудно, и он обзавелся личным конным экипажем взамен инвалидной коляски (да и  кто бы ее  ему, немцу, дал?). Он прекрасно обучился обращению с лошадьми, бричка у него была подрессоренная, на мягком ходу.  Всегда смазанная, она  шла ходко и практически бесшумно, если не считать еканья лошадиной селезенки. Поддав, дядя Саша любил с шиком промчаться по пыльным пятерыжским улицам, при этом разбойно гикая и отчаянно, с неистребимым немецким акцентом, матерясь. Ему бы цыганом родиться. Да он, впрочем, и был каким-то нетипичным немцем – смуглым, с громадным вислым носом, пегими от седины кудрями. Не хватало только серьги в ухе. 

Высадив жену с покупками у своего дома, дядя Саша хлестнул в воздухе кнутом (лошадей, надо отдать должное, он практически не бил, только пугал) и покатил в дальний конец деревни. Потом свернул на параллельную улицу и помчался в обратную сторону, оставляя за собой клубы пыли, а нередко и раздавленных куриц. Продольных улиц в деревне было всего три, и потому дядя Саша через каждые  пять минут возвращался на свою и проносился мимо скорбно стоящей у кленового палисадника жены, тети Дуси.

- Саша, хватит, давай домой! – завидев его и вся подавшись вперед, кричала она дяде Саше. А тот, упиваясь захватившей его магией быстрой езды,  уже не сидел, а  стоял в бричке и,  размахивая концами вожжей, орал что-то непотребное. Оскалившаяся  лошадь  была вся в мыле и громко храпела, но и ее сейчас никакая сила не могла остановить: оба они, и лошадь, и ее хозяин, были во власти скорости. Мгновение, и сдуревший экипаж оказывался на другом конце деревни. И так – несколько раз.

-Ах ты, фриц поганый! – бессильно проклинала своего непутевого супруга тетя Дуся, поправляя сползший с головы платок и возвращаясь на угол палисадника.  Потом она все же додумалась  распахнуть  ворота настежь и выбежать на середину улицы, когда в конце нее снова  показался лихой немецкий «казак» дядя Саша Гергерт.

- Саша-а! Сюда! Мы вот здесь, вот туточки живе-о-м! -   пронзительно закричала она, одной рукой вздымая вверх свой яркий, только сегодня купленный на базаре платок, а второй  указывая на распахнутые ворота – ну, чисто уличный регулировщик. И повинуясь этому властному, и в то же время отчаянному жесту, экипаж на полном ходу влетел в распахнутые ворота, которые тетя Дуся тут же хлопотливо заперла, злорадно приговаривая:

-Ну, черт колченогий, сейчас ты у меня попрыгаешь!

И можно было не сомневаться: попрыгает! 

 

 

ЁРШ ИВАНОВИЧ

 

В райцентре, где я начинал работать в газете, одну из не очень высоких, но вполне заметных должностей занимал человек (назовем его Григорием Ивановичем) с неожиданным прозвищем Ерш Иванович. В глаза-то его называли, как и полагается, по имени-отчеству, а за глаза – Ерш да Ерш. Вот обстоятельства, при которых он заработал это, как говорят в определенных кругах,  «погоняло». В начале зимы, когда еще не так холодно, но Иртыш уже скован льдом  и припорошен снегом, на подпуска хорошо ловится налим. Подпуск – это кусок толстой лески, закрепленный на середине небольшой палки, с большим самодельным крючком, обычно изготовленным из велосипедной спицы. На этот крючок цепляется живец – ерш (потому что очень живучий и крепкий), подпуск опускается в прорубь, палка кладется поперек проруби. Все это дело присыпается снегом и оставляется на ночь. А утром подпуска (обычно каждый рыбак устанавливает их  до десятка и более) проверяют и непременно обнаруживают почти на всех крючках совершенно не сопротивляющихся  крупных, весом от килограмма и более, страховидных налимов, заглотивших ершей и лениво их переваривающих.

В ту зиму несколько рыбаков, ставивших подпуска за десяток километров от райцентра, вдруг время от времени стали оставаться без улова: свои пустые снасти они обнаруживали валяющимися у прорубей. Следы показывали, что любитель поживиться за чужой счет приезжает сюда на мотоцикле «Урал» с коляской.  «Ах ты, гад! - сказали разозленные рыбаки. – Ну, погоди…». Они устроили засаду и подловили воришку. Им и оказался тот самый Григорий Иванович – мужики даже не поверили своим глазам. Но это был он, небольшой, но все же заметный начальник. Это еще больше разозлило мужиков. Наиболее горячий из них даже предложил расширить пешней одну из ограбленных лунок и «отправить гниду  под лед – знакомиться с налимами поближе». Григорий Иванович смертельно перепугался - самосуд в этом безлюдном месте, да еще ранним утром, все равно бы никто не увидел, -  упал на колени и умолял не топить его.

-Я плавать не умею! – причитал он, пытаясь разжалобить суровых рыбаков – как будто умение плавать пригодилось бы ему подо льдом. – Отпустите, товарищи, я больше не буду, честное партийное слово!

- Ну, если партийное, тогда, конечно, - переглянулись мужики. – Но урок мы тебе все же зададим. А ну, сымай штаны!»

Григорий Иванович подумал, что его хотят отхлестать ремнем как нашкодившего пацана, вздохнул и покорно спустил ватные брюки – все лучше, чем путешествовать подо льдом с выпученными глазами и немо разинутым ртом. Но шлепать по заднице его никто не стал. Мужики  выбрали из садка самого ершистого ерша, нагнули Григория Ивановича  и… загнали ему в организм  эту колючую рыбу скользкой наружности  головой вперед.   

Лучше бы они его утопили. Григорий Иванович все десять километров ехал в райцентр на «Урале» стоя и все десять километров визжал. Хорошо, хирург районной больницы оказался на месте. Он-то, тихо матерясь,  и извлек из деликатного места пострадавшего еще живую рыбу. А Григорий Иванович с тех пор стал зваться Ершом Ивановичем.  И еще – он больше терпеть не мог налимов. Ни в каком виде. 

              

                                                 

САШКИНА ЗАБАВА

 

Сашка Ковальский  с детства был завзятым драчуном. Он не был ни крупнее, ни сильнее многих других своих сверстников. Но его необыкновенная дерзость, абсолютное бесстрашие заставляли пасовать  перед ним и сверстников-здоровяков, и ребят куда старше. А еще он испытывал патологическую неприязнь к казахам, которую никогда и нигде не скрывал. Откуда только в нем взялась эта национальная непереносимость? Может быть, перешла к нему с генами от его предков – сибирских казаков, многие из которых издревле враждовали с кочевниками? Хотя примеров других взаимоотношений было куда больше: случалось, казаки женились на казашках,  успешно вели в аулах меновую торговлю, многие  за столетия соседства с этим дружелюбным и открытым степным народом в совершенстве изучили его язык, культуру, обычаи. Вот такие отношения в советские времена и назывались братскими (сейчас это называется модным словом толерантность). Хотя бытовой национализм продолжал существовать всегда – таких нетерпимых по отношению друг к другу, как Сашка Ковальский, хватало с обеих сторон.  

После восьмилетки Сашка поступил в одно из павлодарских профессиональных училищ, отслужил в армии, опять вернулся в Павлодар и стал работать там таксистом. Хорошо зарабатывал, купил кооперативную квартиру, все собирался обзавестись семьей. Но вот эта необъяснимая агрессивность  отпугивала от него всех представительниц прекрасного пола. Сашка оставался тем же бандитом, каким мы его знали с детства. И по-прежнему продолжал ненавидеть представителей коренного населения. Он придумал себе такую забаву: когда его такси на улицах города пытался остановить кто-либо из казахов, Сашка проезжал мимо десятка два метров, потом останавливался, как бы поджидая. Когда запыхавшийся клиент подбегал к нему и, нагнувшись к окошку, говорил, куда бы он хотел доехать,  Сашка, выслушав его, злорадно бросал в лицо: «Пошел на…!», и срывался с места.

Павлодар – город не очень большой, тысяч на триста, население в нем преимущественно русскоязычное, что в советские времена для северного Казахстана было явлением обычным. Но и казахов в нем проживало несколько десятков тысяч. И из них вот таким образом Сашка Ковальский обидел, наверное, не один десяток человек. Его уже и неоднократно песочили в таксопарке по жалобам клиентов, но на работе оставляли, поскольку Сашка был отличным  и почти непьющим водителем, и били  группами сами обиженные (один на один с Ковальским по-прежнему мало кто мог справиться). Но он продолжал свои обидные и опасные забавы. Кончилось все тем, что однажды поздно ночью, когда Сашка возвращался со смены домой, его подкараулили у подъезда и всадили нож в живот, да еще протащили его кверху. Сашка упал, зажимая обеими руками страшную рану, а между его окровавленных пальцев выпучивались кишки.

Когда его укладывали на операционный стол, он был еще в сознании.

-Кто это тебя так? – участливо спросил, наклонившись над ним, молодой хирург в марлевой повязке.

- Такой же киргиз, как ты! – с ненавистью бросил в его узкие глаза Ковальский (говорят, он применил более обидное для казахов прозвище).

В общем, он не выжил. Да и не мог выжить. 

 

 

ТОЛИК И НАЙДА

 

У нас во дворе полно собак. А наплодила их красивая, похожая на овчарку, но только рыжую, сучка Найда, с пышным хвостом, в котором почему-то не хватало трети. Может быть, именно эта пикантная особенность, да еще неотразимая собачья женственность, если можно так сказать, привлекали к Найде кобелей со всей округи, когда она приходила «в охоту». Иной раз собачья «свадьба» насчитывала до десятка разномастных псин, которые за право обладать красавицей Найдой вступали между собой в ожесточенные схватки. Но это пока дома не было Толика, паренька лет одиннадцати из квартиры  этажом  ниже (всего же в нашем деревянном брусовом двухэтажном доме восемь квартир). Когда он приходил из школы и видел это безобразие, то брал палку и разгонял всех похотливых кобелей, приговаривая: «ЭТО делать может только наш Тузик!».

Тузик, пожилой добродушный кобель из двора соседнего дома, считался законным супругом Найды, потому что это он «сделал» ей первый приплод. А откуда взялась сама Найда, уже мало кто помнил. В Туре, как и в любом северном поселке с большим количеством охотников, полно бродячих собак, и как с ними не борются местные власти, поголовье их никак не уменьшается. За десятилетия этой борьбы «кучумы», «таймыры», «валеты» и прочие «бобики» выработали определенную тактику выживания в период антисобачьих кампаний. Как только начинался  их отстрел (обычно делать это предписывается  в ранние часы, до начала рабочего дня, когда улицы поселка еще безлюдны), собаки прятались на эти несколько  часов в заброшенные строения, в короба теплотрасс, в другие какие-то убежища, в которых они проводили лютую эвенкийскую зиму, и собачникам на мушку попадались лишь зазевавшиеся неопытные молодые псы или доживающие свой век облезлые старые кобели, которым все было уже все равно. Хитрая Найда  в такие огнеопасные часы предпочитала сидеть в коробе теплотрассы, в котором она благополучно и разрешилась от первого бремени.

У Толика было  доброе сердце и необъяснимая любовь к собакам. Он с первых же дней взял шефство над скулящим  выводком, в котором оказалось целых девять щенят. К его разочарованию, похожим на пятнистого Тузика среди них оказался лишь один щенок, еще пара  случилась вылитой копией  Найды. А остальные представляли собой слепок с того «интернационала», который клубился у нас во дворе, когда Найда по зову природы в очередной раз возжелала стать мамой. Не углядел Толик! Впрочем, он и не стал сильно расстраиваться, а с головой ушел в хлопоты по поддержанию жизнеспособности очередного Найдиного приплода.

Когда щенки подросли и уже не вмещались в короб теплотрассы, а морозы в октябре уже стали переваливать за тридцать,  он на время перетащил их в заброшенный  дом по соседству, где из старых телогреек и матрацев соорудил лежбище. Туда он не менее чем дважды в день относил большую кастрюлю с каким-то дымящимся варевом – то ли сам варил, то ли маму свою просил. Во время осенних каникул Толик построил в нашем дворе, в пространстве между багажным контейнером и грудой бруса, большущую, метра полтора на полтора, конуру, снабдил ее даже входным тряпичным пологом – чтобы тепло не выходило наружу. Мало того, он еще построил что-то вроде забора из старой двери, скрывающую от посторонних глаз будку. Это, как я понимал, было укрытие от собачников. И скоро весь выводок справил новоселье.

Щенки росли не по дням, а по часам. Еще бы – их, кроме Толика, подкармливал весь двор, включая мою жену, которая также не менее чем пару раз в неделю варила для них вермишелевый суп, заправляемый обрезками оленины, маргарином, а то и тушенкой. Поэтому Найда была приветлива со всеми жителями нашего дома. Но Толика она просто обожала. Когда она смотрела на него, глаза ее буквально   светились нежностью и преданностью. Если бы она умела говорить, то Толик, наверное, не успевал бы отмахиваться от ее комплиментов, всякой благодарственной чепухи. Но Найда могла только радостно вилять не просто обрубком своего пышного хвоста, а и всем гибким телом и страстно лизать Толику руки, а если он не успевал отвернуться, то и  щеки. Когда он возвращался из школы, Найда летела ему навстречу со всем своим выводком, и так, окружив своего благодетеля и радостно повизгивая и потявкивая, они сопровождали его до самого входа в подъезд.

Когда щенки подросли, Толик занялся устройством их дальнейшей судьбы. Он раздал почти всех кутят в надежные руки. С Найдой осталась только ее дочь, Люська, очень похожая на нее. Толик был в школе, когда в этой дружной собачьей семье произошел самый настоящий инцест: Тузик «надругался» над своей дочерью Люськой, и неоднократно. Может, перепутал с Найдой? Когда его за этим гнусным занятием застал вернувшийся из школы Толик, Тузик с позором был  изгнан им со двора. Но Люська уже понесла. А заодно и Найда. Толику ничего не оставалось делать, как перестраивать и расширять конуру.

Что будет с нашими собаками, когда Толик окончательно подрастет и уедет куда-нибудь учиться в город?..          

 

 

«ПРОГЛОТИТЫ»

 

Похоже, в начале семидесятых пятигорский военкомат испытывал такой острый дефицит солдатского материала, что призвал в армию даже  этих близнецов, настоящих дебилов. Впрочем, в стройбат «под лопату» кого только не ставили: и годных к нестроевой, и списанных из строевых частей, и отсидевших в тюрьмах (сразу отмету все подозрения относительно своей персоны: в ВСО попал, так как имел на тот момент профессию бетонщика, которая, впрочем, мне там так и не пригодилась: в «учебке» меня затем переподготовили на электросварщика). Эти братья – крупные носатые парни,  с шишкастыми дынеобразными головами, - отличались необыкновенной прожорливостью. Призванный с ними из Пятигорска же смешливый паренек Василий (фамилию забыл)  знал этих братцев и рассказывал про них разные смешные истории. Запомнилась одна. Родители уехали по делам в соседний город на пару дней. Близнецам, кроме того, что забили для них домашней стряпней холодильник, оставили еще и денег на всякий случай. Они тут же рванули в магазин и на все набрали своего излюбленного лакомства – три килограмма копченой колбасы. Вернувшись домой, уселись за стол, разложили колбасу, и обнаружили, что нет хлеба. Долго препирались, кому снова идти в магазин. Пошел тот, что младше на пятнадцать минут. Ходил он ровно столько же. Когда вернулся, с ужасом обнаружил, что его братец, давясь, дожевывает последний кусок колбасы!

-Драка была грандиозная! – с восторгом рассказывал Васька. – Они переломали в доме всю мебель, переколотили окна. Их смогли растащить только с помощью милиции, которую вызвали перепуганные соседи. Вот такие это братья-акробатья!  

Слушая его, мы хохотали до упаду. Впрочем,  эти «проглотиты» - так их окрестили в нашей роте, - смешили нас еще не раз. Родители почти ежемесячно присылали им  продуктовые посылки. Так вот, в каждом таком фанерном ящичке имелась перегородка, по обе стороны которой заботливые папа с мамой укладывали одинаковое количество гостинцев: по пачке печенья, по банке варенья, по банке сгущенки, по три-четыре десятка конфеток,  и так далее. Чтобы их излюбленные чада не имели проблем при дележке. Но однажды мама с папой все же ошиблись: в одном отделении посылки на одну  конфетку оказалось больше. Братья разбирались, разбирались, как ее поделить, и схватились врукопашную. Пока они, придушенно хрипя и волтузя друг друга,  катались в проходе между солдатскими двухъярусными кроватями, от их посылки ничего не осталось – бойцы справедливо решили, что братцы и так зажрались, раз им силы девать некуда. 

В  роте с нами служил один здоровенный молдаванин, со здоровенными же кулаками. В  нашей казарме, как, впрочем, и во всем батальоне,  часто по самым разным поводам вспыхивали драки. «Молдаванин»  - его так и звали, а не по имени,  - в них почти не участвовал, поскольку боялся убить кого-нибудь. А если хотел кого наказать, то просто «отпускал пиявку» - пальцами правой руки оттягивал здоровенный, как сарделька, безымянный палец на левой и хлестко щелкал им по лбу или затылку провинившегося. Причем, в полсилы. Что могло быть при полновесной «пиявке», он однажды показал, со «всей дури» хлестнув своей «сарделькой» по перевернутой алюминиевой солдатской миске: на дне ее осталась заметная вмятина.

Как-то «Молдаванин» заработал у поваров целый котелок подливки с мясом – то ли дров им поколол от нечего делать, то ли тушу говядины разделал в два счета, это уже их дела, - сам все съесть не смог, и решил позабавиться. Дело было во время ужина. Он подозвал к себе одного из близнецов, сидящих за соседним столом:

-Вот полкотелка подливки. Хочешь?

«Проглотит»  поперхнулся слюной и оглянулся на своего старшего брата. Тот не сводил горящих глаз с одуряюще  пахнущей посудины. И хотя предложение было сделано только одному, ответили они хором:

-Хочу!!!

- Отдам, - сказал «Молдаванин». -  Но – за пиявку. Пойдет?

Обжора, жадно вдохнув аромат мясной подливки,  покорно склонил свою коротко остриженную «дыню». Мы затаили дыхание. «Молдаванин», плотоядно прищурившись, медленно оттянул свой знаменитый  бронебойный палец… И залепил в самую макушку «проглотита» такую смачную пиявку, что  по всей столовой пошел звон, а мы в очередной раз убедились, что голова эта – совершенно пустая. «Проглотит»  рухнул на стол лицом вниз.

- Крякнул! – прокатилось по солдатской столовой. «Молдаванин» испугался и стал тыкать той же «сарделькой» в шею потерявшему сознание братцу:

-Эй, ты это чего, а? А ну вставай!

Но «Проглотит»  уже пришел в себя. Он обвел всех нас мутными глазами.  Потом осторожно ощупал свою голову и неожиданно попросил первого, кто оказался  напротив – это был «Молдаванин»:

-Погляди, у меня там дырки нет?

-Дырки-то не-е-т, - раздумчиво  протянул «Молдаванин», тщательно рассматривая эту бестолковую голову. – А вот вмятина осталась!

Столовая взорвалась хохотом. А «Проглотит» прижал котелок к груди и побрел, пошатываясь, к братцу, который уже испереживался ждать его с ложкой в одной руке и краюхой хлеба – в другой… Поужинали близнецы в тот вечер таки на славу.

 

 

ФИННЫ В СОРТИРЕ

 

В начале 90-х финские кинодокументалисты сняли в совхозе «Полигусовский» прекрасный фильм о жителях этого таежного села, об оленеводах. Съемочная бригада как приклеилась к одной молодой эвенкийской семье, кочующей вместе со своим стадом по тайге, так и не отставала от нее в течение нескольких месяцев. Камера неотступно следовала за оленеводами, фиксируя каждый их шаг, каждую мельчайшую деталь несложного таежного быта, и люди, привыкшие к оператору,  уже не обращали внимания на него и жили своей обычной жизнью, отчего потом  у зрителя, смотревшего этот фильм, создавался эффект собственного присутствия в  оленеводческом стойбище.

Когда лента была отснята и смонтирована, творческая бригада сочла нужным привезти ее из своего далекого Хельсинки на премьерный показ к персонажам фильма, в эвенкийский поселок «Полигусовский». Оттуда в Туру финские киношники вернулись,  опьяненные успехом (стены сельского Дома культуры во время демонстрации фильма никогда еще не видели такого количества зрителей,  не дрожали так от аплодисментов), и не только. Когда я напросился на интервью с финнами  и пришел  ближе к обеду в  гостиницу, то нашел их, и особенно режиссера,  заросшего неожиданно черной роскошной бородой, явно «поврежденными» вчерашним. Тем не менее,  разговор у нас получился, материал обещал быть интересным, оставалось задать еще пару уточняющих вопросов. И тут сопровождающая финнов переводчица, молодая разбитная девчонка,  сообщила, что им пора на обед, а потом и в порт, на самолет

- А можно, я пойду с вами? – попросил я. – Надо бы договорить…

Переводчица коротко переговорила с киношниками. Те согласно закивали головами. Я сказал, что подожду их в холле гостиницы. Только вышел из номера, как услышал характерный звон стекла, бульканье…  На обед мы пошли в ресторан (днем – обычная столовая) «Орон». Все были нормальными, а вот режиссера уже начинало заносить на ходу. «Ты смотри, - еще подумал я, - глушат-то водку они по-нашему, по-русски. Значит, правду говорят и пишут о финнах, что они специально мотаются на выходные в Питер попьянствовать, поскольку спиртное у них очень дорогое».

В полупустой столовой финнам предложили  гороховый суп, на второе – котлеты из оленины, были еще какие-то салаты. Я включил и поставил  на стол  диктофон, и пока киношники хлебали суп, продолжал «добивать» их вопросами. Бородатый режиссер после каждой отправленной в рот ложки супа как-то странно гримасничал и все больше хмурился.  Было видно, что его совершенно развезло, и на мои вопросы  за него уже вовсю отвечал  сценарист. Внезапно режиссер  что-то проворчал, залез себе в рот и… вытащил оттуда сначала нижнюю, а потом и  верхнюю вставные челюсти. Все сидящие за столом  остолбенели, а потом нервно захихикали.  Режиссер, продолжая что-то сердито шамкать,  носовым платком счищал со своих пластмассовых запчастей налипшие горошины. Меня же при этом поразил не столько сам этот скотский поступок пьяного, хотя и  именитого финна, сколько то, что он в таком возрасте – ему было не более сорока, - оказался совершенно беззубым.

Переводчица, с трудом удержав рвотный позыв (признаться, и мне, повидавшему всякого, было также  не по себе), извинилась за своего подопечного, в том числе и от имени его соотечественников.

- Да ладно, чего там, бывает, - успокоил я ее. Уже можно было раскланиваться. Но вот так сразу уйти было как-то неловко. Еще подумают, что обиделся. Финны между тем допивали жидкий чай. Сценарист купил переводчице  «сникерс».  Та ловко разделила шоколадно-ореховый батончик ложкой прямо на фантике  на несколько частей, и довольно жмурясь, по очереди стала отправлять их себе в рот.  

Наконец, обед закончился, и мы все пошли к выходу. Тут бородач снова забеспокоился и о чем-то спросил переводчицу. Она сердито ответила ему. Финн, упрямо выставив свою бороду, повторил вопрос более настойчиво.

- Где тут туалет, не подскажете? – вздохнув, спросила меня переводчица.

- Кажется, за углом, - вспомнил я. Ну да, а где же еще – всегда и везде за углом. -   Пусть идет прямо по коробу теплотрассы, там увидит. Только поосторожнее, там может быть… ну, скользко.

Дело было зимой. Пьяного режиссера в такое рискованное путешествие одного не отпустили. Его вызвался сопроводить оператор. Взяв бородача под локоток, он помог ему забраться на заснеженный  короб теплотрассы, и бережно подталкивая сзади в спину, повел в сторону дощатой будки. Туда они шли медленно. Оттуда вылетели пулей. Глаза у обоих финнов были испуганные. Еще минуту назад пошатывающийся режиссер был совершенно трезвым.   Здесь, же у столовой, мы распрощались. Финны отправились в гостиницу, собираться в дорогу. Я хотел бы идти к себе в редакцию, но сначала решил заглянуть в ту самую скромную будку, которая так напугала финнов.

То, что увидел я, ошеломило даже меня. Во-первых, дощатые двери сортира на две персоны были открыты настежь и не закрывались, поскольку были вмерзшими в лед, происхождение которого не вызывало лишних вопросов. Во-вторых, в самих кабинках покоились не менее чем полуметровой высоты   пирамиды. Не верилось, что это мог «создать» человек, существо думающее.  Но примерзшие  окурки, смятые газетные клочья выдавали, что сортир регулярно посещают люди и карабкаются  на эти самые пирамиды, чтобы сделать их еще выше…

А фильм тот об эвенкийских оленеводах на каком-то международном кинофестивале получил престижную премию. Бородатый же режиссер вскоре умер у себя там  в Хельсинки.  Остается лишь надеяться, что не от полученного в Туре потрясения.

 

 

   «НАСТОЯЩИЙ ПОЛКОВНИК»

 

Раз в несколько лет езжу проведывать свою маму, живущую с семьей  младшей дочери, а значит, моей сестры Розы, в Хабаровском крае. Путешествие утомительное: сначала надо на самолете из Туры выбраться в Красноярск, это больше двух часов лету. Затем в Емельяново пересесть на другой самолет и еще четыре часа лететь до Хабаровска. Там пересаживаешься на поезд и еще полдня и ночь «пилишь» на север, до бамовского поселка Новый Ургал.  Ну и таким же макаром обратно.  Иногда размышляю  над тем, как же это так  разметало нашу семью по Сибири, в советские времена жившую на севере Казахстана, что сейчас попробуй соберись вместе: один мой брат живет в Омской области, я вот обосновался в Эвенкии, сестра с матерью оказались в Хабаровском крае, там же навсегда упокоился еще один моей брат.  А если еще учесть, что во Владивостоке осела моя двоюродная сестра,  которую я, впрочем, не видел уже несколько десятков лет, то получается полная «сибириада» в исполнении одной семьи… Судьба, как говаривал персонаж моего любимого, так рано ушедшего из жизни замечательного актера-юмориста Михаила Евдокимова.

Впрочем, это все лирика.  Вот так однажды в середине девяностых,  отгостив у мамы с сестренкой, я поехал обратно. Поезд прибывает в Хабаровск рано утром. А мой самолет на Красноярск – поздно вечером.  Чтобы не маяться в большущем и шумном здании Хабаровского аэропорта, да и спать хотелось (в поезде так и не сомкнул глаз), решил устроиться  в припортовую гостиницу. Там шел ремонт с положенным для такого случая бардаком. Но  место для меня нашлось. Правда, только в двухместном номере. «Там военный остановился, серьезный мужчина, - сочла нужным предупредить меня администратор, молодящаяся крашеная блондинка. – Да, вот еще что:  места общего пользования – в конце коридора». 

Ну, в конце так в конце, надо будем – сходим. Я заполнил бланк, уплатил за сутки проживания и поднялся наверх. Нашел нужный номер, толкнул дверь. Заперто. Прислушался – из номера слышался могучий храп.  Постучал, сначала негромко, потом все громче и настойчивей. Храпеть за дверью перестали. Под чьим-то грузным телом жалобно заскрипела кровать, послышались шлепки босых ног. Дверь распахнулась, и в проеме ее вырос огромный, под два метра, усатый и носатый мужичина лет сорока пяти, в майке, с опухшим лицом и мутными красными глазами.  От него разило перегаром.

- Чего надо? – грубо спросил он.

Я с пониманием отношусь к пьющим людям, потому как и сам иногда не прочь «приложиться».  Но в дороге всегда придерживаюсь сухого закона, и потому провести эти несколько часов в обществе пьяного мужика мне совсем не хотелось. Однако деваться было некуда, других свободных   мест в ремонтируемой гостинице не было.

- Живу я тут, - ответил я. – Можно?

 Мужик отступил назад, пропуская меня. Я прошел в комнату, в которой, несмотря на открытую форточку,  не просто пахло, а воняло табачным дымом и стойким перегаром, на столе посреди комнаты виднелись следы недавнего пиршества: какая-то засохшая закуска, грязные стаканы, полная окурков пепельница.  Поставив   сумку у свободной постели, я  отодрал залипшие от краски шпингалеты и  с треском распахнул  окно. С улицы ворвался свежий воздух, зашевелил  прокуренными тюлевыми гардинами.

Мой сосед протяжно зевнул и снова грузно повалился на свою кровать.  На кресле, стоящем у стенки, валялся небрежно брошенный офицерский китель с подполковничьими погонами. Эмблемы в петлицах были общевойсковые, поэтому понять, в каком роде войск подвизается мой случайный сосед, было невозможно. Я разделся, повесил рубашку и брюки  на спинку стула и тоже улегся в постель. Через несколько минут раздражение отпустило меня. Я стал постепенно засыпать, несмотря  на шум, обычный для рядом находящегося аэропорта, храп  пьяного подполковника. И тут в дверь постучали. Сосед продолжал дрыхнуть. Я чертыхнулся и пошел открывать дверь. На пороге стоял молодой коротко стриженный капитан-пограничник (это было видно  по зеленому околышу его лихо сбитой на самый затылок фуражки) лет тридцати и радостно улыбался во все свое розовощекое лицо.

- Здравия желаю! – бодро гаркнул  он и тряхнул  полиэтиленовым пакетом, в котором угадывались тяжело провисающие бутылки. – А товарищ подполковник еще изволят почивать? Непорядок в танковых войсках! Разрешите пройти? Я, собственно, к нему. Но если вы разделите с нами компанию, то и к вам. Так как, присоединитесь?

- Спасибо, - буркнул я, направляясь к своей постели.  –  Мне нельзя.

По всему, это они вдвоем, а возможно, еще с кем-то, «пьянствовали  водку» здесь  ночь напролет, хотя по капитану этого совершенно не было видно. Впрочем, он, наверное, еще и не ложился, и уже успел сгонять за опохмелкой.

- Подъем! – загорланил он над уходом спящего подполковника.

- А, что? – подскочил тот.

-Прошу к столу, товарищ подполковник, - оживленно тараторил капитан, выгружая содержимое пакета. Впрочем, там было всего два предмета: бутылка водки и литровая пластиковая емкость с каким-то прохладительным напитком.

-Завтрак, полный витаминов! – объявил капитан, разливая водку по стаканам.  Хмурый подполковник уже накинул на себя рубашку защитного цвета с болтающимся  на груди самовязным зеленым галстуком, и усевшись за стол, гулко глотал  сок из горлышка пластиковой бутылки. Капитан разлил водку, еще раз предложил мне присоединиться.

- Конечно, давайте к нам, - пробасил утоливший жажду подполковник.

- Нет, господа офицеры, спасибо, не могу, язва расшалилась, - соврал я (накаркал – той же осенью она у меня и объявилась).

И подкинул им тему для разговора. Пропустившие по «соточке» офицеры оживились, стали вспоминать о службе  в отдаленных гарнизонах, как их там паршиво кормили, отчего как у солдат, так и у одиноких командиров,  харчившихся в солдатских столовых, не проходила изжога. Мне от этих разговоров неожиданно захотелось есть. Поскольку заснуть уже все равно бы не удалось, я оделся  и спустился вниз. Буфет в гостинице не работал. Мне сказали, что за углом есть кафе. Нашел его, съел  порцию пельменей, какой-то салат, попил чаю, покурил на улице. До отлета моего самолета оставалось еще не менее шести часов. Я обреченно вздохнул и поплелся к себе в номер.

Подполковник уже снова спал, отвернувшись лицом к стенке. Раскрасневшийся капитан одиноко сидел за столом с недопитой бутылкой водки. Увидев меня, он обрадовался и протянул руку:

-Давайте же знакомиться, черт возьми, или мы не русские люди? Андрей!

- Я не совсем русский, - признался я, называясь.

-  Ну, татары – вы нам почти родня, - еще больше обрадовался капитан. – У меня вот жена татарка. Ну что, давайте, дернем по этому случаю, а?

Он с надеждой смотрел на меня.

-Нет, Андрюша - твердо сказал я. – Ты не обижайся, но в дороге не пью. Принцип. Поскольку по молодости влипал в такие истории, что врагу не пожелаешь. Ты мне лучше скажи, чего это с подполковником-то? Чего это он как «ванька-встанька»? Как же он доберется туда, куда едет?

- Доберется, - беспечно махнул рукой Андрейка, наливая себе водки, а мне напитка. – Это он с горя. Командир танкового полка, получил назначение в Чечню. Мы с ним вчера в порту познакомились. Я из отпуска на Камчатку возвращаюсь, а он вот куда направляется,  в самое пекло. Отказаться не может, а ехать надо – служба. Самолет у него ночью. Так что еще придет в себя. Ну, за знакомство!

Андрей еще посидел немного, допил почти всю водку, впрочем, оставив грамм пятьдесят для подполковника, и ушел в порт. Я опять улегся и начал усиленно жалеть подполковника. Их же там жгут в Чечне, эти танки, как картонные. Сколько уже ребятишек сгорело живьем в своих холодных стальных машинах. Каково это переносить их командирам? Вот подполковник и печалится…

Я уже начал засыпать  под эти горестные размышления, как подполковник вдруг перестал храпеть, завозился на своей кровати, потом встал, прошлепал босиком в угол номера и…  я не поверил своим глазам и ушам. Подполковник с громким журчанием начал мочиться прямо на пол.

Придя в себя, я заорал:

- Э-э, полковник, ты что, совсем?

Подполковник сделал свое мокрое дело, молча посмотрел на меня  тяжелым мутным взглядом и вернулся  в свою постель.

Внутри у меня все клокотало. Ну уж нет, с таким скотом оставаться в одном номере «западло»!  Я, чертыхаясь, быстро оделся, прихватил свою сумку и спустился вниз.

- Что так быстро? – удивилась дежурная.

- Вы бы там прибрались, - пробурчал я, направляясь к выходу. И больше ничего не сказал. Сами все увидят.

В порту я набрал свежей прессы, забрался на второй этаж, в зал ожидания, и стал коротать время за чтением газет. И чуть не свалился с жесткой лавки, когда часа через полтора увидел чинно прогуливавшихся бок о бок своих старых знакомых. Капитан Андрей подмигнул мне, а танкист  даже не повернул в мою сторону своей носатой головы. Подполковник был выбрит, достаточно свеж и распространял вокруг себя благоухание хорошего одеколона. Как будто это вовсе не он всего несколько часов назад валялся пьяный как свинья в замызганном гостиничном номере!

 Ну что тут скажешь? Настоящий полковник! Во всяком случае, надеюсь, что он им стал и благополучно вернулся из той чеченской командировки. Если где-нибудь не погиб по пьянке…

 

 

ИСЦЕЛЕНИЕ

 

После любой операции с применением наркоза больному какое-то время ничего нельзя есть, и лишь спустя несколько часов можно употребить  для начала немного бульона, и так постепенно переходить к более серьезной пище. Не  вдаваясь в медицинскую подоплеку   этих требований, скажем лишь, что несоблюдение их может привести к серьезным проблемам. Например, к невозможности освободить организм от продуктов жизнедеятельности - уж простите за физиологические подробности. В Красноярской краевой клинической больнице № 1 в конце девяностых в связи с этим произошел такой случай. Один больной, - здоровенный, кило на сто, - мужик  после операции нарушил вышеназванное условие. И у него все его естественные  выходы «перемкнуло», живот начало раздувать. С каждым часом все больше и больше, что причиняло ему страдания. Мужик начал сначала стонать, а потом и просто орать на всю палату:

-Ой, сейчас лопну! Сделай же что-нибудь, сволочи!

«Сволочи» в белых халатах и так уже целой бригадой суетились около страдальца, из-за огромного раздутого живота  ставшего похожим на дирижабль. Они и клизмы ему ставили одну за другой, однако содержимое резиновых емкостей, влившись  в мужика, обратно выходить не хотело, и его живот еще больше приподнимался над кроватью; и пичкали  его какими-то сильно действующими слабительными. Да все бесполезно. Мужик лежал на клеенке без штанов, с подогнутыми коленями, и бережно оглаживая свое чудовищно раздувшееся чрево с натянутой  до глянцевого блеска кожей, продолжал выть:

- Умираю, ни за что ни про что гибну! Ну, попадется мне кто-нибудь из вас на том свете, пожалеет, что помер!

Было и смешно, и страшно: а ну как, в самом деле, мужик даст дуба, и только потому, что не смог прокакаться? Но по большому счету, он ведь сам был виноват в этой своей беде – зачем было обжираться сразу после операции: и колбасы поел,  и сала, да еще молоком все это сверху «отполировал».

Впору было везти этот хрипло стонущий дирижабль обратно на операционный  стол. И тут в палату на шум заглянул заведующий отделением, опытный врач.

- Ого! – только и сказал он при виде этой картины. С минуту поразмышляв, врач надел на руку резиновую перчатку и, сунув указательный палец в место, противоположное орущему рту, энергично «пошуровал» в нем.  И только он извлек палец обратно, как мужик буквально взорвался – из него вырвался грандиозный фонтан жидкого и страшно вонючего субстрата. Он окатил с ног до головы невысоконького и  только что бывшего очень чистеньким и опрятным врача, стоящую рядом с ним медсестру, а также и еще одного больного,  лежащего у стены  на кровати, расположенной перпендикулярно к постели пузатого страдальца, и даже саму стену.  Все, кто мог ходить,  пулей повыскакивали  из палаты из-за распространившейся по ней невозможной вони.

- Уф, хорошо-то как! – радостно засмеялся «дирижабль».

Как выглядел в эту минуту врач, лучше не говорить. Скажем лишь, что глаза у него были плотно прикрыты. Не открывая  их, он взял сестру за руку и приказал:

- Варенька, ведите меня в душевую. Думаю, и вам не помешает помыться.

- С вами? – с надеждой спросила медсестра, выводя врача из палаты.

-Доктор, спасибо! – запоздало крикнул им вслед спасенный больной.

- На здоровье, - вежливо ответил врач…

 

 

ЛЮБОВЬ ДО ГРОБА

 

Случилось это в начале восьмидесятых в Пятерыжске. Вернувшийся из армии Сережка К. – красавец-парень, кудрявый, синеглазый, с чистым белым лицом,  - взял да и закрутил с Валькой Г., на несколько лет старше его, некрасивой, толстой и конопатой, да еще и замужней, матерью двоих детей. Уж непонятно, чем она его взяла, но Серега так прилип к ней – «Кировцем» не оторвать. Пятерыжск – деревушка небольшая, здесь без ведома жителей не то что такой пылкий роман не закрутишь, а и, как у нас говорили, лишний раз не пукнешь. Муж Валентины очень быстро узнал, что она своим поведением способствует возникновению на его голове нежелательных наростов, и напившись (а пил он часто), бил ее смертным боем. А до Сереги руки у него почему-то никак  не доходили. Валентине все это, в конце концов, надоело, и она  дала своему любовнику от ворот поворот.

Серега же – вот страсти-то неземные! – жить без Валентины  уже не мог. Он искал встреч с ней, домогался ее снова и снова, уговаривал уйти от мужа к нему. Валентина же – ни в какую, и я догадываюсь, почему: она понимала, что рано или поздно эта юношеская влюбленность у Сереги пройдет, пелена с его глаз спадет,  и  он увидит, сколько вокруг молодых и свободных красивых девчонок, заглядывающихся на него, а он почему-то живет с ней, толстой и некрасивой, обремененной  сопливыми детьми. И уйдет, а она останется ни с чем.  Поэтому Валентина и гнала его от себя. Серега был в отчаянии. Однажды Валентина шла со своей одноклассницей  по улице мимо дома его родителей, с которыми Серега жил после армии,  нарочито весело болтая  и стараясь не смотреть по сторонам. А Серега – как в засаде сидел. Он выскочил из своего двора и преградил подружкам дорогу. В руках у него было двуствольное ружье. Женщины оторопело уставились на смертельно бледного Сергея.

- Надька, ты отойди! Валя, в последний раз спрашиваю тебя: пойдешь за меня? – хрипло сказал он, поднимая ружье.

Валентина, не сводя с него глаз, медленно  помотала своей рыжеволосой головой:

- Нет, Сережа, я ведь тебе уже говорила. Успокойся и иди домой.

- А-а! – отчаянно закричал он, и выстрелил. Валентина упала на пыльную пятерыжскую улицу, забилась.  В соседних дворах испуганно залаяли собаки, закудахтали куры. Сергей еще раз выстрелил в умирающую Валентину и ушел к себе во двор, а стволы его ружья, из которого он только что убил свою возлюбленную, еще дымились.

- Боже мой, он застрелил ее! – только тут  закричала вышедшая из оцепенения ее подруга и побежала прочь.

Скоро у дома Сергея собралась гомонящая  толпа. Родители его были на работе – отец в поле, мать на ферме, младший брат на рыбалке, и Сергей закрылся в доме один. Когда дверь попытался открыть сельский нештатный участковый, Сергей крикнул:

- Дядь Леня, уйди, выстрелю!

Толпа отпрянула от двери. Сергей же, расслышав голос своего одноклассника, подозвал его, и они негромко поговорили через дверь. Потом одноклассник отошел, утирая слезы. И за дверью грохнул выстрел. Когда дверь сорвали с крючка и несколько человек вошли в сени, они увидели пытающегося встать с пола сконфуженно улыбающегося Сергея. Левая его рука безжизненно висела, а бок под ней был весь окровавлен  – Сергей стрелял себе в сердце, да видно, рука в последний момент дрогнула, и дробовой заряд вырвал ему всю подмышку.  Сергей потерял сознание. Его  срочно повезли в больницу. Там он и скончался от большой кровопотери. 

Так на пятерыжском кладбище – правда, в разных его концах, -  с разницей всего в один день появились две свежие могилы, усыпанные цветами и заваленные венками с траурными лентами…

 

 

НИ ХАО! ИЛИ ПОРА УЧИТЬ КИТАЙСКИЙ?

 

По всем новостным программам прошел сюжет, как Путин посещал Южную Корею, и как они, наш глава государства и их, расхаживают, облаченные в   национальную  одежду хозяев. Сразу подумалось, почему это наши руководители, когда совершают визиты  к восточно-азиатским соседям,  так охотно примеривают на себя чужие одежды?  А вот когда  те бывают в России, почему-то никому из нашей протокольной службы не приходит в голову облачать их в  русские косоворотки  и обувать в смазные сапоги. И неожиданно вспомнилась вот эта история.  

На севере Хабаровского края  живут мои родственники, и я время от времени наведываюсь к ним. В том, что представители соседнего государства все больше становятся на Дальнем Востоке своими, убедился, когда увидел несколько лет назад, как их бьют наши милиционеры. Прилетев в Хабаровск утром, я ждал своего вечернего поезда до Нового Ургала. Купил пива, набрал газет и пристроился на одной из жестких лавок в привокзальном скверике. Не успел выкурить одну сигарету и прочитать какую-то из хабаровских газет, как прямо передо мной зашевелились кусты и из них выскочили возбужденные и запыхавшиеся… китайцы! Или корейцы? Ну, в общем, кто-то из них, мелкие такие, плохо одетые человека три. Их тут же нагнали так же  шумно сопящие, но еще и отчаянно матерящиеся двое рослых молодых милиционеров.

- Ах, вы!.... Трах-тара-рах! – закричали блюстители нашего порядка.  И даже не бросив взгляда в мою сторону, хотя я находился почти в эпицентре назревающего события, так быстро и профессионально отбуцкали резиновыми дубинками   этих жалких не наших, молча  закрывающих черноволосые головы руками, что я даже не успел додумать, за что же это их так: может, сперли чего? И не поделились?  Потом милиционеры, по-прежнему не обращая на меня никакого внимания, подняли избитых, вывалянных в пыли желтолицых людей  и повели их в противоположную от вокзала сторону, подгоняя пинками.  А навстречу и обгоняя их, шли люди, практически не обращая внимания на эту живописную картину, из чего я и сделал вывод, что если милиционеры бьют здесь китайцев так же, как своих граждан, то они уже практически наши. То есть эти китайцы. Или корейцы?  

- Корейцы, - сказала мне сестренка  в Новом Ургале, когда я рассказал ей эту историю. – Они и у нас одно время работали на заготовке леса. Потом многие остались, большинство – нелегально.  Их гоняют, вывозят. И все равно корейцев полно даже у нас здесь, на севере края.  Сам увидишь.

И я действительно увидел их на площади перед торговым центром поселка. С десяток-другой очень просто одетых низкорослых и худых корейцев кучками, по четыре-пять человек, часами терпеливо сидели на корточках у цветочных клумб, у самых стен универсама под  лучами жаркого летнего солнца или под дождем, пока их кто-нибудь не нанимал на работу  за сущие гроши – чего-нибудь погрузить-разгрузить, вскопать, взломать, перестроить, отремонтировать. Они брались за любую работу, даже за такую, о какой уважающий себя ургалец и говорить не станет.  За это их ургальские мужики очень не любили. Потому как жены, чуть что, так и тыкали их этими корейцами в глаза:  «Вон, смотри,  как люди вкалывают, никакой работы не боятся. А тебе все бы водку жрать да на жизнь жаловаться! Козел!» 

Нынче я опять ездил в Новый Ургал, на 80-летие своей мамы. Хабаровский вокзал капитально ремонтировался. Он был весь в строительных лесах, все вокруг перекопано. И полным-полно китайцев. Или корейцев?  И уже никто их не гонял. В одинаковой строительной униформе, все на первый взгляд как будто на одно лицо (хотя, конечно, все такие разные. Ну, как мы с вами), они  молчаливо и сосредоточенно копошились с лопатами в  раскопанных траншеях,  ловко лазали на лесах по стенам, надув жилы на тощих шеях и руках, таскали носилки со строительным мусором.  По мяукающим отрывистым репликам, которыми они изредка обменивались, и по  разрезу глаз понял, что это все же китайцы (у корейцев глаза скошены по-своему, у японцев – по-своему, это знает любой россиянин. А кто не знает, пора научиться различать). Ни одного «перекуривающего» или просто так остановившегося передохнуть за те несколько часов, которые провел на вокзале в ожидании своего поезда, я так и не увидел.

- Во вкалывают, да? – неприязненно сплюнул себе под ноги стоящий рядом со мной у входа в вокзал плотный, с заметным пивным брюшком мужичок. – Так, глядишь,  они у нас скоро всех мужиков заменят. И не только на стройках…

Наконец, объявили посадку на мой поезд. Поднялся в вагон, нашел свое купе. Только устроился, вошли два китайца, один коренастый  и круглолицый, другой худой как щепка, с вытянутым лицом. Они затолкали объемистые сумки на багажную полку и чинно уселись друг против друга.

«Так, а кто будет четвертым? – заинтересованно подумал я. – Если тоже китаец или кореец, это что же, мне и словом не с кем будет перекинуться?».

Но мои опасения не подтвердились. В купе вошла сухонькая  седоволосая женщина в очках с толстыми стеклами, сквозь которые на нас смотрели живые, совсем не старушечьи глаза. Ее сопровождал здоровенный бугай лет сорока, почти лысый, с выпуклой волосатой грудью, нагло выпячивающейся в проем майки.

- Бабка едет здесь, на нижней полке! – командным тоном сказал он (можно подумать, без него бабку тут же загнали бы на верхнюю полку). – Садись, теть Лиза.

Тетя Лиза поставила на столик  аппетитно пахнущий жареной курицей полиэтиленовый пакет, сунула под лавку клеенчатую сумку и  аккуратно примостилась на место у окна. Китайцы все это время вежливо молчали.

-Ни хао! – вдруг сказал бугай китайцам. Выругался, что ли?

-Ни хао! – хором ответили ему китайцы. «А, здороваются!» - вспомнил я. У каждого из нас в памяти сидит приветствие на двух-трех языках. Я откуда-то помнил вот это, по-китайски, а еще «Конници-ва» - по-японски, могу также поздороваться по-немецки, по-английски, по-казахски и по-татарски. Хотя, без ложной скромности скажу, полиглотом себя не считаю.

Тетьлизин племянник между тем продолжал о чем-то расспрашивать китайцев на их родном языке, те ему с достоинством отвечали.

- Вы что, китайский знаете? – задал я бугаю умный вопрос, когда он, поцеловав тетю Лизу на прощание, собрался уходить.

- А я где живу? – почти обиделся племянник. – Это же Дальний Восток. Постоянно с китайцами имею дело. Поэтому сам посуди, как без языка? Ты вот где живешь?.. В Красноярском крае… Ну, у вас их, я слышал,  тоже все больше становится. Так что, учи китайский. На всякий случай.

Когда мы разговорились с тетей Лизой (оказалось, что ей уже семьдесят пять, но на бабку она никак не «тянула», скорее – на хорошо сохранившуюся женщину неопределенного возраста, бывают такие), она пояснила, что племяш ее часто  шастает в Китай, там у него дела какие-то.  А она приезжала навещать своих  внучат, сейчас возвращается в Биробиджан.

Я попытался поговорить с китайцами. По-русски они говорили через пень-колоду. Единственное, что я понял, китайцы  зачем-то едут в Тынду.

- Смотри, смотри, китаец чешет на своем тракторе по  полю!  -  воскликнул кто-то, стоящий в проходе у окна  напротив  нашего купе и захохотал. – Только пыль столбом: то ли пашет, то ли боронит чего-то.

- Правильно, а кому же еще у нас пахать? – язвительно заметила тетя Лиза. - Наши в это время или пьют, или дороги перекрывают, бастуют.

Я  не согласился с такой постановкой вопроса, а потому встал и  подошел к окну. Но того китайца, который на тракторе, мы уже проехали. Поезд втягивался на какую-то станцию. На фронтоне приземистого вокзала прочитал: «Волочаевка». А стоящие на привокзальной площади двое выбеленных известкой каменных партизан, один из которых замахивался гранатой, а другой сжимал в руках винтовку, тут же вызвали в моей памяти известную песню о «волочаевских днях».  Людей на станции практически не было. За исключением двух или трех, сидящих под одним из памятников на корточках. Правильно, это были китайцы. Не исключено, что их предки в гражданскую воевали в составе наших партизанских отрядов. Если так, то эти китайцы, наверное, имеют право сидеть на корточках под памятниками волочаевским партизанам и думать свою непростую китайскую думу. А также пахать наши поля.

«Блин, прямо  спасения от вас нет», - шовинистически подумал я. И вернулся в купе. К своим китайцам.

Теперь-то мне понятно, почему наши руководители время от времени рядятся в корейско-китайские одежды. Привыкают…

 

 

Миниатюры

  

ПОСПОРИЛИ…

 

Говорят, глупых смертей не бывает. Тогда к какой категории отнести вот эту? Х., уже немолодой, потерявший по пьянке пальцы на обеих руках (обморозил), выпил с соседом, психически неуравновешенным человеком. Тот расхвастался, что может убить человека с одного удара.

-Да ну! – усомнился Х.

-А давай поспорим?

-На что?

-На литр!

-Пойдет.

Оба в этом время сидели на корточках под забором.  Дурковатый сосед привстал и с размаху пнул Х. в живот. Тот опрокинулся навзничь, захрипел, забил ногами и… скончался. Пинок пришелся в диафрагму и разорвал ее. 

Сосед спор выиграл. Правда, литр получить ему  было уже не с кого – Х. отправился на кладбище. Выигравшего спор соседа  за убийство не посадили, а в очередной раз отправили в «психушку», где он и находился на учете.

Вопрос: кто же из них двоих был дурнее?

 

                                                                                                     

ЕДИНСТВЕННЫЙ

 

Он – единственный ребенок.  Способный, симпатичный и абсолютно домашний мальчик.  Мать в нем души не чает и очень хочет, чтобы ее сын «соответствовал». И сын старается. Поступил в университет и закончил его. С компьютером на «ты». Не пьет и не  курит, по ночам нигде не шляется, очень серьезный, всегда аккуратно причесанный, застегнутый на все пуговицы. При разговоре, интеллигентно поблескивая очками, тщательно подбирает слова, чтобы избежать жаргонизмов, просторечья, поэтому часто «мекает», подбирая литературные фразы, обороты. На работу его взяли тут же  после университета, причем – сразу заместителем директора какой-то небольшой хитрой федеральной конторы, обрабатывающей и поставляющей в центр  геологическую информацию. Мать смотрит на него влюбленными глазами, когда он, тщательно причесанный, отутюженный, в начищенной обуви уходит на работу.  Перестала спать, когда над сыном нависла угроза призыва в армию (пока учился – действовала отсрочка): «Не отдам!». Заставила его поступить в аспирантуру, и военкомат дал  очередную отсрочку. Мать успокоилась.

У сына – первый заслуженный трудовой отпуск. С Крайнего Севера он поехал на юг  Казахстана, к бабушке с дедушкой, также страшно обожающих внука – он и у них единственный. На пару дней остановился у дядьки в Алма-Ате, бывшего правительственного ответработника. Он еще только переступил порог алмаатинской квартиры, а мать, уже вычислив время,  звонит ему и, любовно дыша в трубку, спрашивает:

- Сынок, как ты себя чувствуешь, ничего не болит?

Видимо, там,  в Алма-Ате, рядом с племянником стоит дядька, человек умный  и насмешливый. И сын, стараясь не ударить перед ним в грязь лицом  – аспирант, как-никак, -   каким-то чужим голосом докладывает матери:

-Процесс адаптации организма после длительного перелета протекает нормально.

-Вот козел! – восхищенно говорит мама, положив трубку…  

 

 

 

СЧАСТЛИВЫЕ ЧАСОВ НЕ НАБЛЮДАЮТ

 

В Туре в середине девяностых годов сгорела центральная дизельная электростанция, и большая часть эвенкийской столицы на несколько месяцев осталась без света. Уже стояли белые ночи, и это несколько смягчало ситуацию – хоть не надо было палить в квартирах керосиновые лампы и свечи. А вот телевизор уже не посмотришь, да и готовить было не на чем – печки в домах у многих туринцев были электрические. Спасались тем, что во дворах ставили общие сварные  железные печи или выкладывали из кирпичей примитивные камельки. И около этих импровизированных очагов постоянно кто-нибудь находился: варил или разогревал еду, кипятил чай,  просто выходил «на огонек» - посплетничать, обменяться новостями. 

Однажды во двор  выполз из своего подъезда протрезвевший, но  еще не совсем отошедший после многодневного запоя  сосед из дома напротив, по прозвищу Кулек.  Сфокусировав блуждающий взгляд на живописной картине -  большущая железная печь с потрескивающими в ее чреве горящими дровами, туда-сюда снующие женщины с кастрюльками и чайниками, - Кулек ошеломленно спросил:

- Это я где?

Ему сообщили – в рифму.

 Погрев трясущиеся руки над горячей плитой, Кулек еще раз спросил:

-А сколько времени?

Ему терпеливо ответили.

Кулек постоял, посоображал,  снова спросил:

- А день какой сегодня?

Его сначала «послали», но потом все же сказали:

-Да пятница сегодня! Можешь смело продолжать!

Кулек почесал в затылке, напряг кожу на низком лбе. Что-то у него там явно не сходилось. И он выдавил из себя:

-Но месяц-то, месяц нынче какой?

- Ну ты и счастливчик, Кулек! – только и сказали ему в ответ.

Это  сколько же и как надо было пить, чтобы окончательно потерять ориентацию во времени и пространстве?

 

 

 

КОЛОБОК С УГЛАМИ

 

Как все-все знают, выпекли дед с бабой колобок, а он у них укатился. Выпекли они второй, третий,  а они у них один за другим укатывались шут знает куда.  И оставались старики голодными. Вот бабка в очередной раз поскребла по сусекам и набрала  муки на совсем уж распоследний колобок. Она снова замесила тесто и только  хотела поставить колобок в печку, как дед остановил ее.

- Вот что, бабка, - сказал он слабым от голода голосом и  сполз с полатей. – Давай-ка мне его сюда.

-Никак, сырым хочешь съесть? – испугалась бабка. – Смотри, заворот кишок получишь. Потерпи немного, я его испеку.

- Чтобы он опять укатился? – рассердился дед. – Нет уж. Я кому сказал: давай сюда!

Бабка не стала перечить, поскольку дед у нее был рыжим и очень голодным. А рыжие с голоду звереют, это все знают. Подала она, значит, колобок деду. А он положил его на стол и давай приминать, но только  с четырех   сторон. Мял, мял, и получился колобок с углами, то есть – напрочь квадратным. Это был уже не колобок, а кубик.

- Вот теперь можешь ставить его в печку, - довольно сказал дед.

- Так ты же всю сказку испортил! – испугалась бабка.

- Зато теперь мы будем с хлебом, - ответствовал дед.

Так дед с бабкой испекли первую в своей жизни буханку хлеба. А насчет  сказки бабка зря испугалась. Потому что первый- то колобок у стариков все же был.  Он-то и попал в русскую народную сказку. 

 

 

ПИСЬМО ТУРИНЦА В ТУРИН

 

Бонжур, глубокоуважаемые жители славного города Турин!  К вам,  от имени и по поручению,  обращается житель  п.г.т.  Тура. То есть – Почти Города Тура. Тоже, как вы понимаете, туринец. Мы, эвенкийские туринцы, с большим нетерпением ждем начала Зимних Олимпийских игр в вашем прекрасном городе, за которыми будем следить у себя по телевидению, хотя очень хотелось бы на месте.  Вот только одно нас смущает. Ну, что это будут за Зимние игры? При плюс пятнадцати-то? Сплошная профанация. И поэтому у нас, эвенкийских туринцев, есть к вам, граждане итальянские туринцы, одно интересное предложение. Хотите, чтобы очередные Зимние Олимпийские игры вновь назывались туринскими?  Как, скажете вы? А очень просто. Давайте объединим усилия и через  мировые СМИ, через МОК (можно и «на лапу», кому надо,  дать – мы свою долю внесем соболями) добьемся проведения следующей Зимней Олимпиады  в нашей Туре. И тогда Игры  по праву вновь будет называть туринскими. Более того,  на все сто пудов – зимними. Потому как даже в феврале  у нас снаружи все еще   минус сорок. Страшно? Но если  внутрь залить тоже  сорок градусов, то будет ноль. Как у вас в Турине при сильных холодах. Си? 

Игры будут очень экономными. Специальных лыжных маршрутов строить не надо. Они  у нас есть девять месяцев в году, называются зимниками и  тянутся от Почти Города Тура во все концы света. У нас также есть замечательный природный трамплин –  с крутого стометрового  берега на лед  Нижней Тунгуски.  Лети и радуйся таежному пейзажу.

У нас раздолье мастерам биатлона –  трасса проложена по пересеченной местности далеко на север.  А в конце нее живые мишени – стада диких северных оленей. Правда, обратно убегать биатлонистам придется очень быстро, потому что за ними погонятся на снегоходах пьяные и злые промысловики. У них настоящие карабины. Зато сколько адреналина! Си?

Мы можем организовать эксклюзивную  зимнюю  борьбу без правил с настоящим медведем в его берлоге (шкура, или кожа, в зависимости от исхода поединка,  достается победителю в качестве трофея бесплатно).

Наконец, мы понимаем, что посмотреть такую насыщенную программу захотят  и многие  наши итальянские тезки. Возможно, тысячи. Честно скажем: в нашем почти Городе Туре с населением в шесть тысяч человек  нет такого количества гостиниц. Но мы, эвенкийские туринцы, народ гостеприимный. И готовы предоставить дорогим гостям свои квартиры и дома. А сами на сэкономленные от обустройства Олимпиады средства  можем уехать  в ваш Турин, в ваши квартиры. И стать вашими побратимами. Соглашайтесь! Или мы не туринцы?

Арривидерчи! И до скорого свидания.