Е.Зейферт "Вальдемар Вебер пишет на языках двух великихкультур"

поэт, кандидат филологических наук,

доцент Карагандинского государственного университета им. Е.А. Букетова

г. Караганда, Республика Казахстан

ВАЛЬДЕМАР ВЕБЕР ПИШЕТ НА ЯЗЫКАХ ДВУХ ВЕЛИКИХ КУЛЬТУР

Один из наиболее известных поэтов-российских немцев, Вальдемар Вебер родился в 1944 году в Кемеровской области. С 1962 г. жил в Москве. Окончил Московский институт иностранных языков. В настоящее время поэт проживает в г. Аугсбурге.

Многие годы занимался переводом и изданием классической и современной поэзии, в основном с немецкого и нидерландского. В 1991-1992 гг. руководил семинаром художественного перевода в Литературном институте им. Горького. С 1992 по 2004 преподавал, а также участвовал в научных проектах в университетах Граца, Инсбрука, Вены, Маннхайма, Пассау. C 1999 по 2004 гг. руководил семинаром по русской литературе в университете Пассау. В 1996-1998 гг. – главный редактор “Немецкой-русской газеты” (Мюнхен). В 2000 году основал издательство “Waldemar Weber Verlag”.

Печатался в немецкой и русской периодике в России, Австрии, Германии, Бельгии, Люксембурге, Румынии. Автор книг “Слёзы – линзы. Стихи и эссе”, “Тени на обоях. Стихи и переводы с немецкого”, “Черепки”. Лауреат международных литературных премий.

Е.З.: Вальдемар Вениаминович, расскажите, пожалуйста, об истории своей семьи. До какого поколения вам известна история вашего рода?

В.В.: Мои родители с Волги, но по линии отца есть выходцы из остзейских немцев, переехавшие в Царицын в конце XIX века. Я довольно много знаю о предках до прадедов. Дальше знаю только имена и профессии. Но настоящим Familienforschung еще не занимался. Меня это пока не увлекло. Может быть, надо для этого еще больше постареть, может, наступят времена, когда уже не о чем больше будет писать, тогда займусь этим… Сейчас об этом пишут все, кому не лень, издают истории своих семей. Но все эти книжки похожи друг на друга, как близнецы. Они напоминают выдержки генеалогических сборников с одной лишь разницей, что раньше такие книги составлялись о родах дворян, крестьяне никогда не вели подобных записей…

В этих изданиях наших немцев сплошные перечисления фактов, даже быт не описан. Ведь чтобы изобразить этот быт, нужен если не талант, то хотя бы мало-мальски умелое владение словом. История рода тогда интересна, когда ты можешь рассказать о каждом индивидууме что-то особенное, ему одному свойственное. Дворянин, садящийся писать историю рода, может многое найти в архивах, его предки каждый играли свою роль в судьбах нации и государства.

Слова “история рода” в отношении большинства российских немцев, потомков колонистов, очень завышены. Хотя и в их среде последних десятилетий были уникальные судьбы и уникальные личности.

Е.З.: Право на память для российских немцев – одно из тех прав, за которые этнос борется особенно горячо…

В.В.: Любое воспоминание важно, особенно для таких национальных групп, как российские немцы, когда все потеряно, все погибло, когда так мало осталось людей, кто способен вспоминать… Ведь настоящая память – это удел образованной прослойки, у российских немцев эту прослойку выкорчевали радикальней, чем у всех других национальностей. Не случайно поэтому, что наилучшие воспоминания написаны потомками петербургских и московских немцев или тех немцев-колонистов, которые переселились в столицы. То есть сейчас картина восстанавливается по крохам, по обрывкам, по отдельным фамилиям, хотя до конца ее уже не восстановить. Те, кто истребляли образованную прослойку, знали, для чего они её убивают.

К тому же нельзя забывать, что послевоенная германофобия далеко не способствовала желанию немцев “вспоминать”.

Приведу один “пример забвения”, хотя он не имеет прямого отношения к вашему вопросу. Сейчас наконец-то пишется об отношениях местного населения и германских войск в оккупированных немцами странах. Однако послевоенная пропаганда западных союзников и в СССР на протяжении десятилетий была столь односторонней и тотальной, что теперь, после гибели большинства немецких архивов, трудно восстановить истинную картину отношения местного населения к немцам. Ведь осуждению после войны подвергался любой, кто был к немцам лоялен или с ними общался, и это во всех без исключения странах, не только коммунистических. Особенно жестоки были французы.

Вот и молчали люди, не возражали против лжи. А теперь поздно. Бесовские силы всегда рассчитывают на победу забвения.

Е.З.: Были ли Вы оторваны от общения с другими поколениями в вашей семье из-за тягот, выпавших на долю российских немцев?

В.В.: Я в живых застал только бабушку со стороны отца, но многое знал из рассказов родителей, дядюшек и тётушек, а также от младших сестер и братьев моих бабушек и дедушек, то есть от Großtanten und Großonkel, многие из которых были достаточно образованы, чтобы глубоко осознать причины собственных трагедий…

Многие публикации о судьбе российских немцев я с начала семидесятых годов получал через моих западных друзей, через посольства Австрии и ФРГ, многое читал в самиздате. К тому же, проживая в Москве, я много читал о прошлом немцев России в уникальной Исторической библиотеке, где многие книги никогда не были, в отличие от Ленинки и ленинградской Публички, в закрытых фондах. Да и московская библиотека иностранной литературы была полна книг, из которых многое можно было узнать. Цензоры не могли проследить за всем.

Е.З.: Были ли в старших поколениях вашего рода писатели?

В.В.: Нет. Музыканты, мебельщики, ювелиры, самодеятельные художники были, но писателей не было. Первым был мой брат Роберт, он старше меня на шесть лет, я, можно сказать, пошел по его стопам.

Е.З.: Расскажите о Роберте Вебере, его литературном даровании.

В.В.: Мы жили во владимирском городке Карабаново, на 101 километре от Москвы. Тогда, в пятидесятые годы, в этом городке и соседнем Александрове проживало много ссыльных, которым еще не позволяли жить в больших городах. Была удивительная атмосфера, я потом никогда и нигде в такой концентрации не встречал столько необычных, не рядовых людей.

Роберт вначале учился в Первом Медицинском институте в Москве. Приезжал на каникулы и на выходные домой, рассказывал о московской жизни. Я от него впервые услышал о Николае Заболоцком, Дмитрии Кедрине, Булате Окуджаве, Новелле Матвеевой. Роберт тогда довольно близко дружил со своим сокурсником по медицинскому институту, ныне покойным Юрием Стефановым, поэтом феноменального дарования, значение которого, как это часто бывает в России, только теперь осознается литературным миром, теперь, когда вышла, наконец, в большом объеме его поэзия и проза. Стефанов оказал на Роберта решающее влияние, хотя они и абсолютно разные, в Стефанове никогда не было романтизма, он – ницшеанец. Но Юра заразил Роберта литературой. Позднее они встречались реже, дружили, но между ними не было творческой дружбы.

Роберт бросил медицинский на третьем курсе, уехал на год в Челябинск, а затем учился, как и я, в Московском инязе на педагогическом, а правильнее, на филологическом факультете. Писал и по-немецки, и по-русски, на него повлияли кроме русских поэтов, таких как Кедрин и поздний Заболоцкий, прежде всего поэты из ГДР – Гюнтер Кунерт, Хайнц Калау.

В 1967 году Роберт показал свои стихи на немецком языке редакции газеты “Neues Leben” и стал с тех пор ее постоянным автором.

Одна часть творчества Роберта совершенно никому неизвестна, она в его архиве, брат в пятидесятые и шестидесятые годы писал тексты для московских композиторов. Многие из них остались только как тексты, музыка к ним так и не была написана. Роберт писал эти песни на русском, среди них есть замечательные и очень музыкальные, но они, к сожалению, никому не известны.

Е.З.: Вальдемар Вебер-поэт и Вальдемар Вебер-переводчик… Как взаимосвязаны эти ипостаси вашего таланта?

В.В.: Начал переводить я уже в институте, где многие переводили, но тогда я еще не думал о художественном переводе как о профессии. По-настоящему стал переводить только в семидесятые годы, стихи мои тогда никто печатать не хотел, и я начал жить на стихотворный перевод, как, кстати, и Стефанов, переводивший с французского. Я переводил вначале с киргизского, чешского, датского, шведского по подстрочникам, но постепенно затем только с немецкого и нидерландского. Эта работа была часто поденная, не очень интересная, но на это я жил. Затем стал составлять антологии немецкой поэзии, здесь уж я сам определял, что буду переводить. Многое у меня не напечатано, в архиве, но когда-нибудь я эти “завалы” вытащу на свет.

На формирование меня как поэта перевод оказал решающее влияние. Западная поэзия в большей степени, чем русская, сформировала меня, я очень много читал по-немецки, особенно поэзию, пытался найти ей русское воплощение и таким образом сам не заметил, как немецкие стихи сформировали мою собственную интонацию. Сейчас я переводами денег не зарабатываю, изредка перевожу для души.

Е.З.: Кроме поэтического и переводческого таланта, у вас есть особый дар – редакторский и издательский. Расскажите, пожалуйста, о Вашем издательстве, о его перспективах.

В.В.: Я с удовольствием бросил бы все другие занятия, кроме писательства, если бы жизнь позволила. Создал издательство опять же, чтобы зарабатывать на жизнь. Кто-то из русских поэтов сказал – “заработать на хлеб и ждать вдохновенья”. Но издательская деятельность мне нравится, я делаю эту работу честно. Исхожу, однако, из возможного. Часть нашей публицистической программы – это книги по истории российских немцев, а также по истории России. Они здесь востребованы переселенцами и частью местных немецких читателей. Надеюсь, что со временем мы будем издавать и художественную литературу – как на немецком, так и на русском. Пока у нас вышел лишь один сборник поэзии – стихи на немецком живущего в Италии тирольского поэта Карла Любомирского.

Е.З.: С какой национальностью вы себя идентифицируете?

В.В.: Я немец, всегда с раннего детства ощущал себя прежде всего немцем, это мое кровное чувство. Но, хотя я и немец, и германист, и пишу по-немецки, и люблю Германию, – культурно я, конечно же, больше русский, как же может быть иначе. Я почти пятьдесят лет жизни провел в России, в магнитном поле ее великой духовности.

Е.З.: Считаете ли вы российских немцев особым, самостоятельным народом?

В.В.: На территории России – несомненно.

Но, переехав в Германию, они обречены влиться в немецкую нацию, частью которой в классическом этническом понимании они всегда и являлись. Это только в последние годы, с 1999 г. немцы ФРГ официально начали под давлением глобализаторов определять себя как нацию государственную, а не этническую. То есть турок, получивший немецкий паспорт, – немец. Это немцам, конечно, навязано так называемой политической корректностью.

Есть в российско-немецкой среде безумцы, скорее всего это от глупости, от какой-то внутренней лапотности, – которые призывают к тому, чтобы провозгласить себя здесь в Германии самостоятельным народом. Если они под этим народом имеют в виду тех молодых плебейско-пролетарского вида аусзидлеров, что с тупыми лицами бродят по немецким городам в майках с серпом и молотом, сквернословят и называют себя “русаками”, то я с радостью согласен занести их в особый народ “русаков”, чтобы местные немцы меня с ним, с этим народом, не ассоциировали.

Е.З.: На ваш взгляд, какую благую миссию выполнил (выполняет) российско-немецкий народ?

В.В.: Я бы сказал о великой роли немцев России для российского государства. И сами русские после ухода немцев из России все больше начитают это осознавать. Невозможно представить себе новейшую историю России без остзейских и прочих немцев, тысячами поселявшихся в Петербурге и других крупных городах России и способствовавших ее процветанию. В 25 томах Русского биографического словаря, вышедших до 1917 года, – шестая часть лиц немецкого происхождения (и это только по отцовским фамилиям!). Что касается немцев-колонистов, то они были для России силой и подспорьем прежде всего экономическим, от них не исходило при этом никакой опасности для существования русской нации.

Что касается сегодняшних российских немцев, переселившихся в Германию, то уверен, что они все же более легко и органично вольются в немецкое население, чем миллионы представителей различных южных рас, заполонивших Германию и германской традиции совершенно чуждых.

Е.З.: На каком языке вы мыслите?

В.В.: Я включаюсь в русский или немецкий язык в зависимости от ситуации, от языковой среды. Нахожусь в этом языке, пока меня из него не выключат, будь то разговор, чтение, телепередача и затем пребываю в той языковой среде, в которую меня включили.

Е.З.: С какими известными поэтами и писателями вас связывают дружеские отношения?

В.В.: Я общался в прошлом с литераторами в основном старше себя (большинство из них уже ушло из жизни) – с Аркадием Штейнбергом, Борисом Слуцким, Вильгельмом Левиком, Львом Озеровым, с более молодыми, но тоже уже ушедшими из жизни Владимиром Буричем, Юрием Стефановым.

Общался с Владимиром Микушевичем, Вячеславом Куприяновым, Владимиром Леванским, Ольгой Татариновой, Евгением Витковским, Галиной Погожевой, Татьяной Щербиной, Робертом Винненом, Грейнемом Ратгаузом, Вадимом Перельмутером, Надеждой Мальцевой, Игорем Клехом, Юрием Малецким. Из поколения более молодого – с Дмитрием Виденяпиным, Алексеем Прокопьевым, Игорем Болычевым, Виктором Санчуком, Евгением Поповым, Дмитрием Приговым, Аркадием Илиным. Знаком коллегиально и по работе в издательствах с очень многими другими писателями и поэтами. Я ведь многие годы вращался в самой гуще московской литературной жизни.

Хотел бы упомянуть трех выдающихся людей, к дружескому совету которых постоянно обращался вплоть до самой их смерти – Сергея Аверинцева, Александра Викторовича Михайлова, Альберта Карельского.

Из немецких поэтов назову Рихарда Питрасса, Кристофа Меккеля, Кристофа Хайна.

Е.З.: Были ли вы знакомы с Виктором Шнитке?

В.В.: С Виктором меня связывала многолетняя дружба. Виктор очень медленно писал, без конца переделывал, создавал новые варианты. Это нас сближало. Он часто показывал мне до четырех вариантов одного и того же текста. Совсем разных. Двуязычие всегда редуцирует творчество в количественном отношении. Но способствует плотности текста.

Е.З.: Вы общались и с Альфредом Шнитке?

В.В.: Я знал всю семью Шнитке. Альфреда, сестру Ирину, их маму – Марию Фогель, она работала заведующей отделом писем “Neues Leben”. Знал я и дядю, Анатолия Шнитке, который был заведующим отделом экономики “Neues Leben”. Позднее Анатолий эмигрировал с семьей в Израиль.

С Альфредом Шнитке меня познакомил лейпцигский дирижер знаменитый Курт Мазур. Через некоторое время после этого знакомства Альфред позвонил мне, его заинтересовали мои западногерманские поэтические антологии. Он их прочел и попросил оригиналы поэтов, которые ему понравились. Приглашал меня на свои неофициальные прослушивания.

Альфред дружил с поэтом А.В. Михайловым, и мы вместе с Михайловым потом ходили на эти прослушивания и концерты. Встречался я с Альфредом и в то время, когда он писал музыку к циклу стихов Виктора Шнитке, посвященных памяти их матери. Виктор хотел написать и русский вариант этих текстов и советовался со мной в присутствии Альфреда.

Братья Гарри и Анатолий, отец и дядя Шнитке, были заядлые активисты, антифашисты, коминтерновцы. Витя Шнитке был вполне лояльным советским человеком, всю жизнь работал в издательстве “Прогресс” и десятилетия редактировал английское издание собрания сочинений Маркса и Энгельса. У Альфреда тоже не было с советской властью идеологического конфликта, был конфликт эстетический, стилевой, как и у многих из его поколения. Он художник истинный, его к этому конфликту вела логика его искусства.

Е.З.: Как развивалась Ваша дружба с Виктором Шнитке?

В.В.: С Витей я познакомился позже всех в этой семье. Прочёл его подборку на немецком языке в газете и, когда однажды пришел в издательство, где сотрудничал как переводчик, зашел в английскую редакцию и представился. Виктор, оказывается, читал мои тексты, мы разговорились и потом подружились. Было это в начале восьмидесятых. Потом мы очень часто встречались. Бывали у меня и у Виктора дома.

Общались на литературных встречах в Германии. Последний раз мы встретились в Мюнхене в 1993 году на совместном выступлении. Виктор Хайнц, Виктор Шнитке и я читали стихи в “Haus des Deutschen Ostens”, нас представляла публике Аннелоре Энгель-Брауншмидт. Потом мы всю ночь просидели вместе в Витином номере гостиницы, выпили весь Витин армянский коньяк, привезенный им из Москвы. Помню, что у Виктора под утро болело сердце, поднялось давление. Он знал, что ему пить нельзя, но выпил за встречу. Но на следующий день ему стало лучше, мы с Виктором Хайнцом его провожали на вокзал. Он улетал в Москву.

Я Виктора очень любил. Он был деликатнейшим и тончайшим человеком.

В октябре 1989 года мы с Виктором во Франкфурте-на-Майне посетили книжную ярмарку, а потом долго бродили по остаткам старого города, где Виктор в бывшем еврейском квартале хотел найти дом его предка со стороны отца. Но, кажется, мы разыскали только место, где стоял дом. В Викторе, с одной стороны, жила тоска по потерянной родине на Волге, а, с другой стороны, – еврейская грусть, Weltschmerz. Это сочетание присутствует в его стихах, но на глубине, очень ненавязчиво, он умел не пережать, у него на пафос только намек, но этот намек пронзает.

Они, эти два чувства, как это ни странно прозвучит, очень гармонично слиты. Мне это понятно. Если во мне мою абстрактную любовь и интерес к родине моих предков на Волге соединить с живущей во мне неизбывной космополитической печалью, то получится нечто похожее.

Е.З.: Как вы оцениваете литературную ситуацию в российско-немецкой среде?

В.В.: На мой взгляд, такой среды больше практически не существует. Это историческое явление. Есть сейчас русские литераторы российско-немецкого происхождения, и литературоведам всегда будет интересно проследить влияния их происхождения на их творчество, такие вещи всегда оказывают влияние на писателя, как бы сами литераторы не открещивались от них, но это все же русские литераторы. Если вы имеете в виду специфически российско-немецкую литературу на немецком языке или на российско-немецких диалектах, то такой литературной среды больше нет, она существовала в 1960-80-е годы в России вокруг газеты “Neues Leben”, в Казахстане вокруг газеты “Freundschaft”, переименованной позднее в “DAZ”, вокруг газеты “Rote Fahne”, переименованной позднее в “Für dich”, вокруг казахстанских, сибирских издательств, но все это в прошлом. Попытка воссоздания ее в Германии наивна.

Переехал в Германию – пиши, печатайся, пробивайся, становись немецким литератором. Не можешь – тогда твой удел быть поэтом переселенческих брошюр и газет, то есть самодеятельность.

Тех же, кто переселился в Германию и пишет по-русски, я считаю поэтами русской диаспоры, каждый волен жить, где хочет. Киршбаум – русский поэт, живущий в Регенсбурге. У тех, кто пишет по-русски, один шанс – становиться русским писателем, у тех, кто пишет по-немецки – немецким писателем. Не надо забывать, что мы пишем на языках двух великих литератур, а не на языках малых народов, поэтому снисхождения и поблажек тут быть не может. А многие здесь в Германии, особенно те, кто пишет по-русски, этого снисхождения ждут, это у них от провинциальных кружков художественной самодеятельности, которые они, видимо, посещали в советских Домах пионеров. Против таких посиделок я ничего против не имею, но к литературе они никакого отношения не имеют. Многие из пишущих по-русски в Германии не понимают, что, уехав из России непрофессионалами, им в Германии профессионалами стать очень трудно, так как нет влияния литературной среды, нет ориентиров, нет среды как таковой, нет ее оплодотворяющего давления. Те, кто не сможет писать по-немецки, как литераторы увянут, и очень скоро. Гении не в счет, гению учителя не нужны.

Е.З.: Часто ли вы перечитываете собственные произведения?

В.В.: Да, так как я все время что-нибудь в них исправляю, это, наверное, у всех, кто поздно начал печататься.

Е.З.: Вы бывали в Казахстане, это нашло отражение в ваших эссе. Вдохновил ли Казахстан вас на создание поэтических произведений?

В.В.: Да, я часто бывал в Казахстане, первый раз в середине шестидесятых годов, как студент-целинник, но в стихах это напрямую не отразилось. У меня стихи редко географичны, ведь в них ничего не воспевается, не описывается. Но казахстанская тема, наверняка, будет присутствовать в моей автобиографической прозе. Пока я, однако, застрял в пятидесятых годах. Когда перейду в следующие десятилетия, появится и тема Казахстана. Его пространство живёт в моей генетической памяти как место трагической судьбы моих родственников, а также миллионов российских людей. Но я не живу только с этим сознанием, я желаю казахстанцам счастливой жизни. Судьба коренных жителей Казахстана не менее трагична, чем судьба пришельцев и изгнанных. В нашем издательстве в следующем году на немецком языке выходит книга Валерия Михайлова “Хроника великого джута” о трагедии казахского народа в тридцатые годы прошлого века, потрясающая по своей честности книга.

Так что связь с Казахстаном сохраняется.

Опубликовано 03.04.2006