Проект "Среда обитания" представляет:

 

 

Алексей Карелин ,

г. Одинцово, Московская область

 

 

БЕГ ИНОХОДЦА

ПОВЕСТЬ ОСНОВАНА НА РЕАЛЬНЫХ СОБЫТИЯХ [1]

 

 

 

 

 

Посвящается Александру Пустынникову

 

 

 

Я скачу, но я скачу иначе,

По камням, по лужам, по росе,

Бег мой назван иноходью, значит,

По-другому, то есть не как все.

Мне набили раны на спине

Я дрожу боками у воды,

Я согласен  бегать в табуне

Но не под седлом и без узды…

В.С. Высоцкий

 

 

 

ПРОЛОГ

 

 

     Иван неожиданно встал на колени.

     - Прошу вас! Вы же видите, что я здоровый! Вы же видите! - из его глаз текли слёзы, он не старался их смахивать и лишь смотрел жадно на доктора, которая опешила от происходящего, – Я умоляю Вас! Ради Христа! Запретите им колоть меня! Я же здоров! Я хочу служить! Я хочу защищать свою Родину! Я не псих! Я нормальный! Ну, что поделать, если я для них Изгой! Что мне сделать с этим? Что?!! Посмотрите на меня! Я не могу ходить! Они искололи меня! Я не могу пошевелить ногой! Что мне делать с этим? Что?! Как я смогу служить? Как?!! Мой дед прошел всю войну от начала до её завершения! Я так стремился в армию! Я написал заявление в Афганистан! Я не умею косить от армии! Я желаю быть достойным своей Родины! Ну что мне сделать, если я не умею избивать? Что мне сделать, если я не могу врать? Творить подлость! Как я мог закрыть глаза на то, что этому майору за сто удачных пункций дали подполковника! Я не мог ему не набить морду! Сука он! Но я понимаю, что поступил скверно, что так мне и надо, но умоляю – не колите меня больше! Я Вас прошу…

     - Встаньте, - оправившись от увиденного, к Ивану подступила врач, - Нечего тут нюни разводить! Вы же солдат! Сержант! Встаньте!

     Иван встал. Ноги его тряслись, зубы стучали, тело бил истерический озноб.

 

     - Сядьте!  - и женщина помогла сесть Ивану на стул. – Значит, так! Успокойтесь! Уколов больше не будет! Я скажу, что колоть их продолжу сама, а вы будете подниматься ко мне в кабинет! Только учтите, Вы должны симулировать все симптомы этих уколов, чтобы никто не заподозрил. Я буду давать Вам таблетку, которая на время поднимет у вас температуру. Не бойтесь! Это меньшее зло! Она абсолютно безвредна! И знайте, - Татьяна Ивановна заглянула Ивану в самые глаза, - Если кто об этом узнает, то, во-первых, меня уволят, а во-вторых, вы отсюда уже никогда не выйдете!

    Еще не отошедший от истерики, которая, быть может, действительно спасла ему жизнь, Иван осторожно держась за поручни, начал спускаться с крутых спиралевидных ступеней,  ведущих на второй этаж общего отделения.

     Особенно старательно симулируя хромоту, напротив окошка администратора[2], Иван Ситников благополучно добрался до своей койки. 

     «Интересно, сколько сейчас времени? Часа четыре, не больше. До ужина еще целая вечность!» - Иван не любил ужин, но после него можно уже было ложиться спать, то есть постараться забыться до завтра, до обхода, когда группа из четырёх пяти медиков во главе с профессором Байером будет обходить пациентов военной психиатрической клиники, и, может быть, именно завтра ему скажут, что он здоров и что может наконец-то вернуться в свою часть.

     Иван лёг на узкую армейскую койку поверх заправленного синего, видавшего виды одеяла и постарался закрыть глаза. Но даже сквозь закрытые веки он отчётливо видел яркое пятно горевшей над его головой красной лампы. Эту лампу не выключали ни днём, ни ночью. Очень сильный раздражитель, она выводила его из себя! Особенно ночью, когда он просыпался от боли поставленного укола и видел в красном свете зловещие лица спящих.

    Кажется, дремота взяла его.

    Вот он выходит из электрички. Вот идет по привокзальной площади и попадает на улицу, ведущую к дому. Весна. Запах сирени и щебет скворцов.

     Сколько раз он представлял себе это. Каждый раз прокручивал и прокручивал то, как он вернётся домой. Но до дома еще триста пятьдесят два дня как минимум, а это целая вечность.

    В последнее время Ивану всё чаще стало вспоминаться то, как его угораздило попасть в эту мясорубку. И особенно Иван вспоминал ставший роковым для него день, когда он ластиком стёр небольшую запись в своей медицинской  книжке: «Дать отсрочку по состоянию здоровья на три года».

     После окончания средней школы Иван загорелся стать военным журналистом. Единственное на всю страну училище находилось во Львове.

     Но поездка оказалась напрасна.

     Провал на экзаменах особенно не расстроил его и  Иван подал документы в педагогический институт. Сдав экзамены, но не набрав должное количество баллов, он понял, что дорога к высшему образованию для него лежит через Армию.

     В военкомат пришел сам с заявлением служить в Афганистане. Удивленный военком поинтересовался, по каким причинам, на что Иван просто ответил, что так будет легче затем поступать в МГУ.

     Ему дали направление на ускоренную подготовку обучения прыжкам с парашютом.

     Ивану не повезло. Он неудачно приземлился с учебной вышки уже в первый день и серьёзно повредил копчик.

     Буквально  на следующий день ему стало так невыносимо больно, что его госпитализировали, где и провели простую по медицинским понятиям, но очень болезненную операцию. Во время операции Иван читал хирургу по памяти главы из поэмы Маяковского «Хорошо». После этого Иван пролежал на животе ровно три недели. Ему прописали диету из шоколада, куриного бульона и  гранатового сока.  Под конец шоколад стал казаться горьким, а гранатовый сок приторно сладким. Тогда восемнадцатилетнему Ивану казалось, что он наелся шоколада и напился гранатового сока на всю оставшуюся жизнь.

      Именно тогда, по выписке из госпиталя, ему дали на руки медицинскую карту, где карандашом в графе состояние и было написано о его отсрочке. Надпись он стёр, решительно вписав: «Годен».

       Через месяц Иван Ситников получил повестку явится на призывной пункт с вещами 20 апреля.

         Провожали его двое: мама и старенький военрук, у которого он ходил в отличниках. Военрук, подполковник запаса, был настолько стар, что успел поучаствовать  даже в Великой Отечественной. Ради такого случая военрук надел потрёпанный парадный мундир, где среди орденских планок и памятных знаков  смотрел на Ивана орден Красной Звезды с отколотой эмалью края на одном из  лучей. Задело осколком.

     - Иван! Я жду тебя из армии коммунистом!

     Иван свято верил, что вступит в партию и что вообще служба для него будет чем-то вроде загородной прогулки.

 

 

 

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

УРОВЕНЬ БЕСПОЩАДНОСТИ

 

 

     Совершенно секретно. Изъято военной цензурой.

 

    Здравствуй, Кирилл!

     Я пишу тебе уже  седьмое письмо, но от тебя пока нет ничего. Наверно тебе там пока не до писем. Забросила же тебя судьба служить на остров Кунашир!

    Решил я написать именно тебе, потому как больше некому! Маме нельзя, а случись что со мной, ты тогда и передашь.

     Короче,  Кирилл, я влип в такую неприятную ситуацию, из которой выпутаться мне будет очень сложно. Ты же знаешь мой характер? Помнишь, как в школе я периодически попадал в различные дурацкие ситуации из-за своей прямолинейности? Всё потому, что молчать не умею! Ну, не могу я, когда несправедливость.

    Всё  началось с того, что в нашем танковом полку для инспектирующего начальства решили устроить показные учения, в том числе и подводные. Когда сорок две тонны уходят под воду само по себе жутковато, а при минус пяти и подавно.

     Как связисту рассказываю тебе в деталях. Танк плавать не умеет, но может ходить по дну. Для этого его выхлопную трубу выводят над уровнем воды, включают систему антизалива  и можно погружаться на глубину до пяти метров, преодолевая брод. Разумеется, на ученьях никто специально дорогую технику топить не будет, поэтому, и созданы для этих целей специальные искусственные гигантские резервуары. Учебные погружения, как правило, осуществляются летом, чтобы и вода и температура окружающей среды оказались соответственными. Нас же загнали за броню в марте, что уже само по себе являлось грубым нарушением!

     Мне как командиру танка не повезло. Экипаж оказался укомплектованным в спешке. Мой механик, по национальности таджик, в момент   погружения не справился с управлением и заглушил мотор. Ему бы сидеть и ждать, когда вода из ёмкости будет спущена, и нас вытащат. Но таджик испугался, открыл свой люк и всплыл. Он то всплыл, а мы с наводчиком орудия оказались запертыми в башне. Поясняю:  в отличие от легендарных тридцать четвёрок, наш танк оснащен конвейером для подачи боеприпасов, и из-за этой перегородки наводчику и командиру попасть на место механика невозможно. Более того, люк механика отодвигается в сторону специальным рычагом для преодоления давления воды в случае экстренной эвакуации из затонувшей машины. Наши же с наводчиком люки открываются по иному.  Их необходимо поднять вверх. Поэтому, пока машина полностью не заполниться водой, открыть их из-за разницы давления нельзя.

     Ты не представляешь, Кирилл, как это страшно, когда вода стремительно заполняет  пространство, поднимаясь всё выше и выше.

    Ватный комбез намокает, и ты понимаешь, что шансы всплыть, равны нулю.

    В последний момент мой люк заклинило, и я еще около тридцати секунд возился под водой, пока, наконец, ни смог его оторвать.

    Как я собственно выбрался, помню смутно. Зато удар в нос до крови и мат товарища прапорщика забыть невозможно.

    Вечером того же дня у меня поднялась температура. А утром с подозрением на воспаление лёгких и менингит я оказался сначала в санчасти, а затем и в госпитале.

    О том, что случилось со мной, я подробно изложил в письме и отправил в военную прокуратуру. Ждать долго не пришлось. Очень скоро меня посетил офицер, представившийся капитаном госбезопасности.

    Говорили мы долго. Я отвечал на разные дурацкие вопросы. Более недели после этого я был в неведенье, пока вчера мой земляк, работающий тут санитаром, не сказал страшное. Он случайно стал свидетелем  разговора обо мне на утренней летучке. Короче меня завтра переводят для освидетельствования моего эмоционального состояния в специальную психиатрическую клинику.

    Кирилл! Пожалуйста, не сердись на меня! Я верю, что обязательно вырвусь! Главное знай, что со мной произошло на самом деле, и что я остался верен себе!

                             Крепко обнимаю. Твой друг детства Иван     

 

 

 

 

 

 

  На следующий день в назначенный час Ситников постучался в кабинет к Татьяне Ивановне.

     - Проходите. Садитесь. – Татьяна Ивановна что-то записывала в журнал.

     Иван сел на стул и стал терпеливо ждать. Прошло пятнадцать минут. Татьяна Ивановна всё еще писала. Иван внимательно следил за ней.

     Женщина за сорок. Красивая. Очень выразительное лицо, доброе, даже какое-то умиротворенное. Но не из тех масок на утреннем обходе. Восковые маски безразличия. За этим лицом чувствовалась жизнь.

     Наконец она отодвинула журнал и внимательно посмотрела на Ивана.

     - Как Вы? Я вынуждена была солгать сегодня. И причиной этому были Вы. Я сегодня написала докладную на имя профессора Байера, что выбрала Вас как объект для изучения моей диссертации.  Просто у меня не было другого выхода. Так что придётся Вам, Иван, терпеть моё общество на протяжении этого месяца за исключением выходных.

     - Как месяца? – Иван даже встал со стула. – Как месяца? Я думал, что пробуду тут не более дней пятнадцати!..

     - Сядьте. И не надо так громко, а то нас, неравен час,  услышат. И запомните, здесь могут находиться годами. Годами! Вам ясно? - Иван послушно сел.

     - Ясно.

     - Так вот. Меня через месяц переводят отсюда. За этот месяц я должна постараться вырвать Вас отсюда. Но для этого мне будет нужна Ваша помощь! На счёт уколов мы вчера разобрались. Теперь мы должны продумать Ваше поведение. Но об этом после. И запомните, ежедневно с шестнадцати до восемнадцати Вы у меня. Вам ясно?

     - Ясно.

     - Ясно ему! Вы хоть понимаете, чем я ради Вас рискую?

     - Да.

     - Хорошо. – И Татьяна Ивановна облокотилась на спинку стула, - Так почему же Вы сюда попали?

     - Вы же знаете, я же вам вчера….

     - Нет-нет, Вы меня не поняли. Отчего Вы, человек творческий, самобытный, эрудированный и не смогли поступить в ВУЗ?

     - Я не смог набрать нужных баллов, - растерянно ответил Иван.

     - То есть в школе Вы учились плохо?

     - Половина пятёрок, половина двоек. Все гуманитарные науки – «пять», все точные – «три с минусом».

     - Короче, то, что необходимо учить и повторять дома, вы и не знали?

     - Да.               

     - Скажите, Иван, у Вас в личном деле записано, что Вас воспитывала мать…. А отец, он кто?

     - Мой отец очень уважаемый человек. Так получилось, что мои родители развелись, когда мне было четыре года. Повлияла ли измена отца? Я не знаю. Только мама собрала чемодан и уехала из зауральского городка, где мы жили, в Москву. Я остался на иждивении у богомольной семидесятилетней бабушки, матери моей мамы.

    Отец после развода заходил ко мне как-то раза два. Очень скоро он женился, у него родилась в новой семье дочь и, после этого я его уже не видел.

     - Так кем он у Вас работал?

     -Отец? Он цеховик. Мастер цеха на одном оборонном предприятии. Дали ему эту должность в двадцать лет, да так он на ней и застрял.

     - А мать?

     - Учительница младших классов.

     - Так в школу Вы где пошли?

     - В Москве. Меня туда увезла бабушка, когда мне исполнилось семь лет. К тому времени мама уже успела выйти  замуж во второй раз. Теперь-то я понимаю, чтобы закрепиться в столице и получить прописку. Муж у неё оказался горький пьяница. Но с ним она прожила недолго. Через четыре года состоялся развод.

    - Так как же получилось так, что мама учитель, а Вы хватали в школе двойки?

    - Учительницей она стала, лишь когда я пошел в девятый класс. До этого она устроилась работать в мою же школу на должность старшей пионерской вожатой. Зарплата была мизерная, мама училась параллельно в заочном институте, так что на меня времени абсолютно не хватало. И потом у моей матери характер такой; подходит к ней учительница химии и говорит: «Олечка! У вашего Вани по предмету в четверти намечается «три»!». А мама ей в ответ: «Ставьте! Стране нужны рабочие!»

    - А с родным отцом Вы что, так и не поддерживали контакт?

    - Хорошее слово «контакт»! Нет.  Я, правда, пытался. Каждый раз, когда приезжал на каникулы к бабушке. Но всё заканчивалось одинаково. Отец по звонку дяди приезжал за мной на своей новенькой «копейке»[3], отвозил в ближайший универмаг, покупал спортивный костюм или портфель и возвращал обратно. Один раз даже по моей прихоти купил пионерский барабан!

     - Барабан? Зачем?

     - Я попросил его…. Вцепился и стал клянчить.

     - Хорошо, но о чём вы с ним говорили во время ваших встреч?

     - Да так, ни о чём. В основном он спрашивал меня лишь о том, как я учусь. А услышав, как всегда говорил либо «ну что ж ты так!», либо «понятно». Один раз спросил у меня: «Как там мать?», но, спросив, даже не стал внимательно слушать то, что  я начал ему рассказывать. Вот собственно, и всё.

     - Всё?

     - Всё….

     - Но вы хотя бы переписывались?

     - Нет. Отец не писал мне, да и алименты платил так, можно сказать не регулярно. – Иван задумался, но тут же неожиданно оживился, – А, знаете, я же от него телеграмму в армии получил. Совсем недавно. Подходит как-то ко мне курсант и спрашивает: «Товарищ сержант, а Анатолий Леонтьевич Ситников Вам не родственник?» Я, конечно, удивился такому совпадению, стали выяснять, и что же, Вы думаете, я узнал? Этот  парень, представляете, на гражданке был соседом моего отца. Я, конечно, попросил курсанта, чтобы он, когда домой писать будет, от меня привет передал. Ждать пришлось месяца три. Но тридцатого декабря отец мне телеграмму всё-таки прислал: «Поздравляю с  Новым Годом! Папа».

    Мне телеграмму эту как раз вручили перед вечерней   поверкой.[4]

    Встал я с этим новогодним поздравлением перед курсантами, и смех и грех. Меня спрашивают, мол, что с вами, товарищ сержант, а я в ответ: «Да вот, телеграмму получил, лет пятнадцать её ждал!»

     В тот же вечер я сел и всё отцу написал: и про то, как я один с бабушкой жил, и про то, как я смутно помню его, о том, как он скудно помогал нам… короче, про все мои мысли о том, что он для меня сделал, вернее о том, чего не сделал!

     - А Вы считаете, что он Вам чего-то не додал?

     - Знаете, как тяжело без отца? Как трудно учиться элементарному, смотря либо на папу друга, либо на маминых друзей?

      - Иван! Вы опять меня не поняли! Я хотела Вас спросить…. У Вас на отца обида, и эта обида до сих пор?

     - Да. Я не то что на него обижен, просто я на его месте поступил бы по иному.

     - Откуда Вы знаете, как бы Вы поступили на Его месте? Вы такой молодой! У Вас всё ещё впереди! Хорошо. Оставим это, Иван, а почему Вы выбрали танковые войска?

     - Я же Вам уже рассказывал, что написал заявление в Афганистан. После того как я так неудачно  приземлился с парашютом, в первый призыв [5] мне уже попасть не удалось. Но зато я был первым в списке во второй.

      Когда пришла мне повестка из военкомата, то я уже знал, что попаду в Афганистан.

     Мама, как и положено солдатской маме, собрала для меня в дорогу нехитрые продукты: батон белого хлеба, буханку чёрного, насушила килограмм сухарей. Какие-то консервы,  тушёнку, сгущенку[6], отварила картошку, куриных яиц, пачку кускового сахара - короче, это мне очень помогло, потому как оказалось, что до прибытия в учебку[7] нас никто кормить не собирался, так что от моих нехитрых продуктов уже через три дня осталась лишь буханка чёрного хлеба и сухари.

   Всех нас, после того как прогнали через медицинскую комиссию, об этом есть что вспомнить…. Татьяна Ивановна, Вы хоть раз принимали участие в отборе новобранцев?

  - Один-два раза, а что?

  - Да то,  что относятся там к призывникам, как  к животным, как  к безмозглым чуркам. Раздели донага, отобрали всю одежду, и ты ходишь от специалиста к специалисту голый, прикрываясь лишь медицинской картой, и тебя как скотину разглядывают, рассматривают во все щели, во все дырки, ты никто, ты полено, и им необходимо определить твоё качество, заклеймить. Унижает даже не сама нагота, а то, как к тебе относятся!

     - И как же к Вам относились?

     - Никак. Как к пустому месту. Такое ощущение, что не служить попал, а на зону, и тебе после этого выдадут не шинели, а тюремную робу. Кстати о шинелях. Тем, кто отправлялся в   Афганистан,  выдавали лишь бушлаты.

    Уже переодетыми в форму, нас перевезли в Кантемировскую дивизию, откуда мы и должны были распределяться по военным аэродромам для дальнейшей пересылки по учебным частям. И вот тут-то и произошёл со мной случай, который перевернул всю мою дальнейшую службу.

     Разместили нас на территории части в летних палатках, все мы в ожидании отправки начинали потихоньку знакомиться, обмениваться впечатлениями. Скажу сразу, что все мы от происходящего были в шоке, это никак не совпадало с тем, о чем нам рассказывали на уроках военной подготовки и тем, что можно было увидеть с экрана телевизора. Но мы надеялись, что всё это временно, что, стоит нам добраться до части, и настанет предел всему этому.

    На третьи сутки выдали сухпай[8]. 

    К этому времени ни у кого уже не осталось ни столовых ножей, ни даже складных перочинных, их при многочисленных проверках отобрали.

     Картина, которая стоит у меня до сих пор перед глазами:

     Над асфальтом склонился парень, очевидно, казах,  он положил  на тротуар консервную банку и усиленно трёт ею о тротуар. Трёт старательно, время от времени поднимая и убеждаясь, что ещё недостаточно для того, чтобы открылось содержимое.

     Затем, когда жестяные кромки оказались стёртыми, этот голодный выковыривает срезанную крышку, загибает её, образовав подобие ложки, и начинает, тут же есть, облизывая, грязные края и стараясь, как можно поскорее съесть открытое.

     - Иван, а что, трудно было у сержантов попросить нож?

     - Вы меня спрашиваете?! – Иван даже чуть подался вперёд, -  Трудно,  безопаснее было открывать так. 

      Но я начал рассказ не для этого.

      Очень скоро к  палаточному городку подогнали передвижную флюорографию. Нас выстроили в колонну и стали по одному загонять в крытый оцинкованный кузов грузового ЗИЛа. 

       В очереди я оказался стоящим за детинушкой, высоким, широкоплечим Ильёй Муромцем,  кулаками-гирями и добродушной улыбкой.

       Между тем после «флюорографирования» все выходили какими-то испуганно-растерянными. Разгадку я узнал, как только попал вовнутрь. Меня заставили раздеться, а в это время два сержанта уже во всю «обрабатывали» атлета. Один ударил бедолагу по  почкам, от боли тот аж вскрикнул, но напарник зажал ему рот и зашипел на ухо сквозь зубы:

     - Деньги есть?

     - Есть! – скорчив физиономию, выдавил из себя запуганный до смерти великан и, трясущимися руками отстегнул приколотую к трусам сторублёвку.

     - Одевайся и пошёл вон, сука! Следующий!

     Следующим был я. Денег у меня не было. Мама давала трёшку[9], но её я так и оставил на журнальном столике. Тем временем мимо меня, держа в руках вещи, протиснулся только что «освежеванный». Мне стало так противно за него, за то, как он унижался, что я, лишь только встал на место предыдущего, неожиданно для мучителей выкрикнул:

     - Гестапо! Фашисты! – и запел «Интернационал», - «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов…», - Затем прервал «Гимн униженных», и заорал во всю глотку – Эсесовцы! Так просто комсомольца не возьмёшь! Мой дед до Берлина дошел!

     Что тут началось! Их загорелые лица вмиг побледнели, они как-то вдруг обмякли, и лишь один из них нашёлся.

     - Ты что, больной? Какие мы фашисты? Мой дед тоже воевал! Иди отсюда!

     Я наскоро оделся и лишь в след себе услышал:

    - А дух[10] ничего! Надо его будет запомнить….

     И меня, очевидно, запомнили!

     В тот же вечер у меня забрали бушлат, выдали шинель и перевели в другую палатку. Как выяснилось после, для отправки в Германию не хватало трёх человек. И взяли первых из списка на Афган[11]. Только мне кажется, Татьяна Ивановна, если бы я не устроил сцену в этом ЗИЛе, служить бы мне сейчас под Кабулом, - и, немного помолчав, Иван продолжил рифмой:

Такой мне рок судьбою дан,

Я не попал в Афганистан,

Я не попал в число парней,

Меня нисколько не храбрей.

Но я бы мог и я бы рад

Сжать вместе с ними автомат,

Идти в атаку в ночь, в пыли

Где за камнями басмачи,

В горах, где стелется туман,

Где слово гнусное  «душман»!

 

 

     - Это написали Вы, Иван?

     - Да.

     - И давно вы пишите?

     - Класса  с седьмого.

     - У Вас есть тетрадь с Вашими стихотворениями?

     - Осталась в части.

     - Тогда вот вам другая, - и Татьяна Ивановна протянула старенькую тонкую тетрадку в клетку.

      - Что это?

      - Тут собранны все основные формулы по физике, химии, математике в пределах школьного курса. Рекомендую вызубрить как «Отче наш…» хотя, впрочем, откуда вам знать, как эта молитва читается!

  Вместо ответа Иван посмотрел на неё испытующе и начал скороговоркой так, как будто он творил эту молитву не от случая к случаю, а постоянно, не один раз на дню проговаривая её про себя:

     - Отче наш! Иже еси на небесех! …Да святится имя твоё, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. …Хлеб наш насущный дай нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…

     Поражённая Татьяна Ивановна отступила на шаг и  еще долго, потом молчала, всматриваясь в Ивана.

     - Хорошо. Однако мы заговорились! Вот Ваша таблетка и до завтра!

 

 

 

 

 

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

ЛОВУШКА ВРЕМЕНИ

 

 

 

 

     - Отправляли нас на следующий же день.

     Сначала погрузили в автобусы и доставили до ближайшей железнодорожной станции, далее в товарные вагоны, которые были оборудованы нарами. Такие я лишь видел в фильмах про войну. В них, несмотря на конец мая, было очень сыро и промозгло. Холод этот так врезался в память, что мне иногда до сих пор снится, как я коченею в этих теплушках[12].

       Вообще, ощущение нереальности, того, что попал в другое измерение, не покидало меня ни на секунду. Я смотрел на окружающую меня действительность и мне казалось, что это чёрный сон, который всё никак не заканчивается. Это сейчас,  Татьяна Ивановна, меня уже засосало настолько, что я чувствую себя  не во сне, я стал целая, неотделимая часть этого сна! Мерзкий сон стал моей реальностью, а реальность, то, что меня окружало до армии, превратилась в призрачный мираж, до которого мне, может, и не суждено никогда дойти!

     Ночь, темень, фонари, безлюдные улицы,  проносящиеся за узеньким окошком теплушки спящие города. Наконец, спустя двенадцать часов, наш эшелон подогнали к военному  аэродрому.

      Тут мы провели ещё часов шесть, пока нас не выстроили в цепь по одному и не погнали к «Руслану»[13].             На взлётной полосе находилось два таких самолёта. В один шла цепь из серых шинелей, в другой из зелёных бушлатов. Я летел в Германию в чужой шинели, а, кто-то из садившихся в соседний большегруз  был одет в мой бушлат.

     Первые часы в ГСВГ.

     Опять ночь и опять нас гонят, оцепив со всех сторон солдатами срочниками[14]. Одеты они в очень красивую чёрную кожаную форму, обшитую светящимися в темноте ярко-белыми  широкими полосами на рукавах и спине, на их головах такие же светящиеся каски, а в их руках милицейские полосатые черно-белые жезлы, которыми они орудуют, как дубинками, всё время подгоняя и подгоняя нас, увеличивая и увеличивая темп прохождения по ночному городу. И после каждого такого удара, как сумасшествие, у меня в ушах начинает пульсировать одно: «Лошадь Пржевальского бегает по прерии, а у зебры задница такая аппетитная, у неё такой стильный тюнинг,   что от этого самого тюнинга львы просто слепнут». 

     Бредятина, конечно.

     Я смотрел сквозь ночную мглу на старый немецкий город с его подсвеченными католическими соборами и домами-замками, я шёл по уложенной, может, еще при псах-рыцарях каменной мостовой и мне казалось, что я советский военнопленный, которого контузило подо Ржевом, и фашисты, взяв меня в плен,  непременно гонят это измождённое и еле живое тело в Освенцим или в Дахау[15].

     После трёхчасового изнурительного ускоренного марша в непривычно тяжёлых армейских сапогах у доброй половины шествующих до крови стёрлись ноги и кое-кто из них, плюнув на всё и воспользовавшись ночною мглой, просто продолжал путь босиком, и, как выяснилось потом, это оказалось меньшим злом.

     Я оказался в том немногочисленном меньшинстве, кто о портянках и кирзовых сапогах знал не понаслышке. Еще с класса восьмого, готовя себя к возможной карьере военного журналиста, я выпросил у соседа -  майора в отставке - достать для меня солдатские сапоги, и на протяжении двух лет утреннюю пробежку я делал только в них. Как это обстоятельство помогло мне в армии! В первые же недели службы ноги у некоторых моих сослуживцев были настолько искалечены, что восстановить их им так и не удалось спустя даже полгода.

    То, что всем, кого направляют в Германию, выдавали не кирзовые тяжелые, а юфтевые, более качественные кожаные сапоги, было для меня неожиданным подарком.

     До места назначения, а именно перевалочного пункта под Эссеном, вся наша изнурённая жаждой, бессонницей и принудительным  движением, почти переходящим в бег, колонна добралась всего лишь за три часа, преодолев расстояние в двадцать километров. Но за воротами перевалочного пункта отдохнуть не пришлось. Выстроив всех в колонну по четыре, нас стали  распределять по частям.

      Тут же сновали и штабные. Мешая перекличке, они громко до хрипоты выкрикивали: «Музыканты есть? Художники есть? Владеющие машинописью есть?»

      На печатной машинке я печатал не хуже, чем наматывал портянки.

      Дело в том, Татьяна Ивановна, что я очень рано начал зарабатывать деньги. С класса седьмого во время летних каникул я устраивался на местный мебельный комбинат  сбивать ящики или работать на дробилке, этаком громадном пылесосе, в который на протяжении смены я должен был подбрасывать новые и новые партии древесного шпона. Так вот, когда в девятом классе появился предмет УПК[16] и меня распределили на этих курсах обучаться профессии столяра, я, вместо того чтобы пойти в мастерские, решительно, нагло и бесшабашно ворвался  в кабинет директора. Кроме него там оказалось человек пять - очевидно, я попал на утреннюю планёрку.

     Делать было нечего, и я сходу выпалил изумлённым учителям:

     - Товарищ директор! Меня распределили в плотники, а я - вот моя трудовая книжка - уже два года летом на фабрике сбиваю ящики! Я, товарищ директор, мечтаю стать журналистом и уже как год сотрудничаю с «Пионерской правдой» и с местной газетой «Новые рубежи»! Зачем же мне учится на плотника, если я решил стать журналистом?! Меня необходимо записать на курсы машинописи!

   Директор оказался с юмором и очень находчивый. Он от души расхохотался, откинулся на спинку кресла и, смотря мне в глаза, произнёс задорно, по-мальчишечьи:

     - Вот это парень! Молодец! Думаю, из тебя выйдет хороший журналист! Хорошо, как твоя фамилия? Ситников? Я записываю тебя на курсы, правда, там только одни девчонки, так что ты будешь «один прораб на восемь баб». И еще, я желаю тебе, чтобы ты так же лет через пять ворвался в кабинет к Картеру[17].

     Так что, когда я услышал: «Владеющие машинописью есть?», то в первый момент поднял было руку, но потом отчего-то опустил. Я же служить приехал, а не на машинке печатать! Так что уже через какой-то час пригородная электричка меня и еще человек двести уносила в направлении Потсдама, в местечко Forts-Zinnia, в любимые места Фюрера[18]

     

 

      __________

 

      

         

     Добротные немецкие казармы, выстроенные на века, впечатляли своей фундаментальностью и арийским педантизмом. В них было всё продумано до мелочей, до нюансов от кафельной плитки, которая была специально выложена изнаночной стороной наружу, до коллективных туалетов без разделяющих кабинок, с утопленными в пол на две трети унитазами. Если идёшь по кафелю, то поднимай ноги любое, даже самое незначительное шарканье оставляет на его перевёрнутой ребристой поверхности чёрные полосы, которые практически неотмываемы. Заходишь в туалет – без стеснений делай своё дело: быстро, и чтоб все видели, чем ты в полуприседе занимаешься. К этому очень долго привыкаешь, но до конца привыкнуть невозможно. И всё это направлено на одно: показать тебе, что ты ничто, что любой твой, даже самый интимный, шаг беззастенчиво отслеживается.

     Все в части знали и из уст в уста передавали, что во время Второй мировой войны здесь находилась школа Абвера[19]. Это обстоятельство придавало городку особенную таинственность и ощущение того, что ты попал в другое измерение.

     Учебная часть 6405 размещалась, как я уже рассказывал вам, Татьяна Ивановна, в местечке Forts-Zinnia в семидесяти километрах от Потсдама в пустынной местности рядом с танковым  полигоном, который растянулся на несколько десятков квадратных километров.

      Бок о бок с нашей частью находилась немецкая часть дружественной армии ГДР[20]. 

     Союзники!

     Но об этом позже.

     Всё,  что происходило в первый месяц по прибытии в учебную часть, было настолько несопоставимо со здравым смыслом и тем небольшим опытом, который я уже к тому времени успел приобрести, что ощущение полной дезориентации не покидало меня.

      Только лишь мы вышли из пригородной электрички, которая раздавила меня и комфортом и уровнем обслуживания, как нас построили в колонну по три и повели в часть.

     Перед нами возвышалась готическая, сложенная из цельного камня колонна, увенчанная конусовидной крышей с остроносым игольчатым  шпилем.  Самое яркое впечатление первых месяцев.

     На этой самой колонне были прикреплены большие квадратные часы с римскими цифрами и бронзовая надпись   «Forts-Zinnia».

     По прибытии в часть первое, что сделали, так это распределили нас по учебным взводам[21], а, распределив,  развели по учебным ротам[22].                              

     Я уже говорил Вам не раз о том,  что на меня в этот период моей жизни нашло какое-то затмение.

     Я смутно помню то, как мы стоим вдоль длинного белоснежного коридора и слышим доносящееся со второго этажа цоканье подкованных сапог и отдалённый гул.

     Я не знаю от чего, но мне стало страшно. Я вдруг отчётливо почувствовал, что попал. В этот самый миг время для меня остановилось, и старинные квадратные часы, отчитывающие его, остались там, за пределами этого коридора, за пределами этой части, за пределами этого зависшего пространства вне времени. Так я попал во временную ловушку. 

 

 

 

 

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГОГА

 

 

      Утреннее построение, как всегда, началось с переклички.

      Заместители командиров взводов проверяли наличие личного состава.

      Шёл третий день учебки.

      Наконец поверка и утренний осмотр были закончены и после команды «Разойтись» большая часть курсантов ринулась в курилку. Я же беззаботно подошёл к стоящему на крыльце казармы кружку сержантов. Среди них находился один очень рослый мужественный грузин с чёрными густыми усами и печальным взглядом. Все его звали Гога.

     - Привет, Гога! – секундное замешательство, вылилось во всеобщее негодование, - Да как ты смеешь, дух! Называть старшину Дедберидзе   Гога! Это он для нас Гога, а для тебя, урод, он стар….

   -  Э… подождитЭ! Тихо! – скомандовал Гога, и все смолкли. – ТЭбя, как, сынок, зовут? – И Гога, спустившись по лестнице, вплотную подошел ко мне и положил тяжёлую руку на моё плечо.

    - Меня зовут Иван Ситников, - ответил я, ощущая, что делаю что-то не так.

    - Тебя, урод, зовут ЧМО[23]! – выкрикнул опять тот же самый сержант.

    - Подожди, Коржак! – смотря мне пристально в глаза, осадил Коржакова Гога, -  Дай дЭдушкЭ с пиратом пообщаться! Так как ты поживаешь, Иван? – И все на эту фразу вдруг дружно загоготали.

 - Нормально. Не жалуюсь! Гога… - и вдруг я споткнулся на полуслове, - Я Вам, товарищ старшина, стихотворение написал! – И пока еще никто не успел опомниться, я достал из гимнастёрки сложенный вчетверо тетрадный лист, развернул его и начал читать:

 

Подожди ты хоть немного

Дорогой товарищ Гога!

Ты ведь знаешь хорошо,

Эту длинную дорогу,

Дорогой, ты сам прошёл!

 

Улыбнись ты, ради Бога,

Дорогой товарищ Гога!

Ты с улыбкой так хорош,

Без красивого там слога,

Пусть с язвинкой, ну и что ж!

 

Милый друг, товарищ Гога!

День на дембель у порога!

Ты уходишь старшиной!

Жалко только, что немного

Прослужили мы с тобой!!!

 

 

 

   Повисла зловещая тишина. Все смотрели на меня и не знали, как отреагировать. Старшина Дедберидзе при общем безмолвии подошёл, обнял меня, и, повернувшись к товарищам, сказал:

     - Вот кто этого поЭта тронЭт, будЭт ЫмЭт дЭло со мной! – и помолчав, рявкнул, - Всем ясно?

     - Ясно, - понуро ответили ему, но Гога засмеялся и все вторили этому смеху.

     Ах, Татьяна Ивановна! Это только сейчас я  понимаю, что играл с огнём, что если бы вдруг стихотворение не понравилось Дедберидзе, плохо бы мне пришлось.

     Но игра стоила свеч!

     У меня появился новый друг.

     Может, от того, что срок его службы подходил к концу, а может, из-за того, что старшине необходимо было  доделывать свой дембельский альбом[24],  Дедберидзе очень часто забирал меня из моего взвода, спасая от какой-нибудь грязной работы или элементарных многочисленных унижений, которым подвергались практически все новослужащие, или, как их еще называли, «пираты».

     Кстати, это первое, что я усвоил от своих сослуживцев. Служить не 720 дней, а от приказа до приказа. Первые полгода ты ходишь «пиратом», вторые полгода «молодым», третьи полгода ты служишь «лимоном»[25], а последние, четвертые, ты уже вырастаешь до «деда».

     Дедберидзе был «дедом», и не просто «дедом», а мужчиной, которого все уважали, и курсанты, и сержанты, и офицерский состав.

     Вторым человеком в нашей негласной ротной иерархии после старшины Дедберидзе являлся старший сержант Гупало. И хотя он всего лишь был «лимоном», отслужившим чуть больше года, но благодаря своему невероятному для танковых частей росту под метр девяносто и физической силе (Гупало был из династии шахтёров) он по всем своим природным и организаторским качествам смело мог рассчитывать на место Гоги после его увольнения в запас.

     В тот день, когда я так бесцеремонно подарил старшине Дедберидзе своё стихотворение, Георгия Гупало в части не оказалось, он находился в госпитале  из-за воспалившегося зуба, но уже через неделю курсанты его взвода во всём объёме испытали то, что значило служить под началом этого мужлана.

     Я же  попал в первый взвод, командиром которого являлся старший сержант четвертого периода Андрей Выдра.

     Только сейчас, когда я уже сам стал сержантом и на себе испытал, каково это- командовать подчас людьми намного старше тебя, которым уже исполнилось по двадцать три, двадцать четыре года, тогда как самому тебе не более девятнадцати и ты вынужден по должности своей не воспитывать, а скорее ломать характеры, судьбы, а с ними, может, и жизни своих подчиненных.

      Ломка характеров – это изощрённая школа, передаваемая от сержанта к сержанту на протяжении десятилетий, главная задача которой - опустить человека настолько, чтобы он понял своё ничтожество, осознал свою зависимость от коллектива, от того, что один - он ничто! И чем талантливее, чем самобытнее человек, тем сильнее его будут унижать и оскорблять. В обществе вообще не любят «альбиносов», а в армии тем более.

     Знаете, Татьяна Ивановна, эту байку про белого слона? Нет? Тогда слушайте. Если падишах хотел разорить своего подданного, то он ему просто дарил белого слона. И всё. Подданный, вынужденный заботиться о содержании редкого животного, просто разорялся.

     Да, уважаемая Татьяна Ивановна, легче убить белого слона, нежели его содержать!

     В учебке происходило примерно то же самое, и случаев тому масса, но о них впереди, вкратце скажу лишь, что стоило человеку выделиться хоть чем-то, как его сразу же и резко опускали  до уровня «сапога», даже анекдот у нас ходил такой:

     - Ты глянь-ка, что это у тебя? Ромбик?

     - Ромбик?

     - Ты что, институт закончил?

     - Университет!

     - И корни умеешь извлекать?

     - Конечно, товарищ сержант, умею!

     - Молодец! Хвалю! Умный солдат! Ну, вот тебе лопата, будешь их сегодня извлекать весь день!

     

 

 

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ВЫДРА

 

 

     Не буду описывать первые наши кошмарные дни, вернее ночи, которые мы проводили в полуподвешенном состоянии, не понимая и не осознавая, за что нас так, и кто мы. Почему я Вам, Татьяна Ивановна, говорю, рассказывая о себе, «мы»? Да потому, что я влился в зелёную массу  таких же как я, и от того, как эта зелёная масса должна была действовать слаженно, зависело многое. Нет, меня не пугали первые наряды и бессонные ночи - действительно бессонные! Меня удивляло другое: как над нами издевались сержанты. В порядке вещей было поднять нас среди ночи, выстроить в две шеренги и поинтересоваться, сколько же «дедушке» осталось до приказа. Но уже тогда в эти самые моменты издевательства над нами я услышал страшное, то, что было произнесено мне в затылок таким же как я: «Ничего, потерпим, настанет и наш черед!»

     Как я был этому удивлен. Хотя нет,  поначалу я, кажется, не придал этому обстоятельству ровно никакого значения. Более того, даже представил себе, как это я в сержантских лычках стою и передо мной отжимается целый взвод, а, вообразив, ужаснулся этому и уже более никогда не возвращался.

     Наш замкомзвод[26], Андрей Выдра, отчего-то не пользовался среди сержантов ни должным авторитетом, ни чьей-либо симпатией. Отчего? Сказать трудно. Но то, что это обстоятельство скверно сказывалось на наших шкурах, так это точно!

      Невысокого роста, под метр семьдесят,  хотя в танковые части в основном и берут не более того, смазливый, с худющим сутулым телом, без сержантского бушлата он был невзрачен. Но Вы даже не представляете себе, на что был способен этот человек! Скажу сразу, что такого бесчеловечного отношения к подчиненным я больше нигде  никогда не встречал.

       Перечислять все оскорбления и унижения я тут Вам не собираюсь, приведу лишь маленький пример.

       Я уже не помню, да это и не имеет значения, за какую такую провинность нас наказали в очередной раз. Теперь-то я понимаю, что наказывали нас не из-за провинностей, а искали повод, чтобы в очередной раз придумать для нас новое мучение. Как в анекдоте про Василия Ивановича. Сначала анекдот: «Изучил Василий Иванович с Петькой приёмы каратэ. Надо на ком-нибудь испытать. На ком? Пошли в лес. Видят, по лесу мужик ходит, грибы собирает.

     - Иди, - говорит Василий  Иванович, - Придерись к мужику.

     - Как?

     - Закурить попроси и придерись!

     Петька подходит к мужику и спрашивает:

     - Мужик, дай закурить!

     - Пожалуйста! – И мужик протягивает Петьке сигареты.

     - А я не сигареты, а папиросы курю!

     - Пожалуйста! – И мужик протягивает Петьке папиросы.

     - А мне прикурить надо!

     - Пожалуйста! – И мужик протягивает Петьке зажигалку.

     - Что я буржуй? Мне спички нужны!

     - Мужик протягивает Петьке спички.

     Петька прикурил и подходит к Василию Ивановичу.

     - Василий Иванович! Бесполезно придираться!  Толковый мужик попался! Не судьба, видно, приёмчики испытать!

     - Эх! Всё учить вас, молодёжь, надо! Пойдем! Смотри, как придираться нужно!

     Подходят они вдвоём к мужику.

     Василий Иванович:

     - Мужик, ты что тут в лесу делаешь?

     Мужик:

     - Как что? Грибы собираю!

     Василий Иванович:

     - Кого, кого ты послал?!!

     Вот Вам, Татьяна Ивановна, смешно! А у нас точь-в-точь как в этом анекдоте было! По любой мелочи, по любому поводу!

     И наказывали нас следующим образом. Заставят надеть противогазы и дают команду: «Отбой». Раз двадцать  дают…. Почему так много? Сначала звучит команда «Отбой», через две секунды команда «Отставить». «Отбой - Отставить»! «Отбой - Отставить»! «Отбой - Отставить»! И так до бесконечности! И вот, когда мы  раза с двадцатого оказываемся в койках, нам приказывают отбросить одеяла на спинки кроватей и открывают все форточки. Конечно, не зима, начало лета, но рядом Балтика, сырость, ночью температура опускается до шестнадцати градусов. В трусах и майках спать не очень. Спим часов до трёх, затем, как и положено, ночной подъём, где Выдра нас пьяным голосом спрашивает, сколько ему до приказа осталось, но самое скверное ждало нас под утро.

      Подняли нас за полчаса до подъёма. Выстроили в две шеренги. Скомандовали «Отбой газам». Мы стоим. Лица у всех красные, потные. Дышим тяжело, а Выдра ходит перед нами, заглядывает всем в глаза и так проникновенно говорит:

     - Сегодня ночью одна гадина спала под одеялом! Я не буду говорить, кто это! Пусть это ЧМО само назовёт себя!

    Все молчат.

    Выдра:

    - Я предупреждаю эту суку! Если она сама не выйдет, то для неё же будет потом хуже!

    Все мы стоим по стойке смирно. Головы подняли навытяжку, руки по швам. Голова от семичасовой нехватки кислорода кружится. И думаешь лишь об одном, только бы не отжиматься!

     И вот у одного из нас сдали нервы.

     - Товарищ старший сержант, это я!

     - Эй! Гопак!  Одно ЧМО всё-таки нашлось! Иди сюда, чудо!

     Гопак, командир второго отделения, прослуживший год и дослужившийся лишь до младшего сержанта, толстый и неповоротливый, стоял тут же полусонный и философски наблюдал за происходящим.

     Несчастного вывели перед строем.

     - Так, а теперь расскажи своим товарищам, как ты, в то время когда все спали без одеял, нежился в тепле и уюте!

     - Нет, товарищ старший сержант, я лишь ноги себе укрыл, из окна очень дуло!

     - Дуло? Сейчас из-за тебя, чмошника, весь взвод отдуваться будет!

     Досталось нам тогда по первое число! За полчаса нас измотали и отжиманиями «На  делай раз, делай два» и «электрическим стулом» - это когда тебя минут на десять (больше не выдержишь),  заставляют слегка присесть, а руки на ширине плеч перед собой, команда: «Рота! Подъем!» прозвучала для нас слаще команды: «Рота! Построение на завтрак!».

 

 

 

 

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

ПРАПОРЩИК СТУПАК

 

    

    Курица не птица – прапорщик не офицер - это я узнал намного позже. Для меня, как и для остальных моих сослуживцев-курсантов, главным офицером в роте был старший прапорщик Ступак.

    Бесспорно, индивидуумом он был ярким, если это слово применимо к ничтожествам, а именно таковым он и являлся, потому как оскорблять слабого – подло, а слабого, которого связали по рукам и ногам – вдвойне.

    Первое впечатление об этом служаке у меня сложилось на второй день пребывания в части.

     Жидкие усики, рыскающие глазки, внешне он был даже не худ, а тощ, сутулая спина его превратилась почти в горб, ноги – пара китайских палочек спрятанная в широкое галифе и начищенные до  блеска, поставленные на воске хромовые сапоги[27].

    Прапорщик выстроил нас перед зданием роты и вычитывал. И трудно было поверить, что у этих мальчиков еще вчера были мамы, папы, дедушки, бабушки, ближние и дальние родственники, что ребята эти жили своей гражданской жизнью, смотрели фильмы о патриотизме и преданности, отваге и долге, и еще, очевидно, о том, что «есть такая профессия: Защищать Родину!»

     Трудно было поверить в то, что это свободные люди самой свободной  страны, воспитанные на подвигах героев панфиловцев и Александра Матросова, планировали в своей жизни слушать и слышать такое из уст их командира, человека не последнего, обязанность которого согреть, обуть, накормить солдата. Суворовского сынка, Чудо-богатыря!

     Перед этим человеком стояла лишь зелёная масса сырого материала, зарвавшихся маменькиных сынков, из которых он должен был слепить послушное безликое стадо, вырвав на корню всю их непохожесть друг на друга, всю их божественную неповторимость! И обращался он к этому стаду, разумеется, соответственно, причём глубоко окая:

      - КОзлОбОраны! ОбЕзьяны Ё…Оные! Я тут с Вами стОю, а в этО время, мОжет, сОсед мОю жЕну е...ёт! ПрЕдурки!

      Неожиданно Ступак подошёл вплотную к строю и, выбрав самого неказистого паренька, вытащил его на всеобщее обозрение. Очевидно, его прельстили оттопыренные лопоухие уши. Ступак как коршун вцепился в них скрюченной пятернёй  и, смотря в самые глаза несчастного, громогласно изрыгнул.

     - Какая Обезьяна! ТОлькО с дерева спустилась! ПОсмОтрите на этОгО урОда!

     Все смотрят и, самое страшное, смеются. Всем радостно и легко, что выбрали не его, а этого с оттопыренными ушами.

     Но вот рота построена повзводно, выровнена в колоннах и шеренгах, готовая, как пёс перед прогулкой, по команде отчеканив три первых шага, ринуться в столовую!

     Но и тут нас ждёт очередной сюрприз.

     Ступак командует: «Чётче шаг!»

     Но что значит чётче для недельной выучки? Пустые звуки. Мы сбиваемся, идём не в ногу, а в голове: как бы быстрее сесть за стол и съесть тарелку супа, кашу и маслины (обваленные в муке и обжаренные в масле кусочки свинины). Но Ступак командует: «Рота! Стой! Нале-во!» И мы с неохотой останавливаемся и поворачиваемся налево.

     - Ну, чтО! КОзлОбОраны? ХОдить не умеете? Я вас научу стрОевОй выучке! За тО, чтО  сбиваете нОгу, сегОдня на приём пищи пять минут!

     Честно говоря, Татьяна Ивановна, я подумал, что это блеф, а в голове закрутилось эта бабушкина прибаутка:

Трудно жить на белом свете,

В нём отсутствует уют,

Утром рано на рассвете

Волки зайчиков жуют!

     Но обещания Ступака исполнились. На то, чтобы съесть тарелку горячего супа, миску жёсткой каши и выпить компот, как минимум необходимо, что и прописано в  Уставе[28], полчаса. Смотреть на то, как давятся и обжигаются  такие же «пираты» как и я, мне было настолько противно, что я взял свой компот, четыре кусочка - два белых и два чёрных - хлеба и стал всё это кушать, очень тщательно разжевывая и глотая маленькими кусками. А в голове всё крутилась эта  американская картина: «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?».  Речь там шла о танцевальном марафоне, где на прием пищи выделялось раз в сутки всего лишь пять минут!

     Команда «Закончить приём пищи!» прозвучала неожиданно и очень быстро.  Какой-то сержант из рьяных лизоблюдов Ступака в гневе вылил за шиворот своего подчиненного недоеденную тарелку еще не остывшего супа. Кто-то из курсантов, уже вставая, старался прожевать то, что у него было набито во рту! Мерзкое зрелище, да и только!

      Вечером того же дня у большинства из нас начались расстройства желудка. И ужин, который состоялся без спешки, уже не смог спасти  обожженных ртов.

 

 

 

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

МУШТРА

 

 

 

     Как ни странно, но самым любимым моим занятием в  первые недели армейской службы была строевая подготовка.

     Как там у классика?

 

Из миллиарда звёзд

И тысячи светил,

Я выберу одной планеты имя,

Не потому, что я её любил,

А потому, что мне темно с другими.

 

     Натаскивали нас, конечно, до изнеможения.

     Перестроение в четыре колонны, в три, в две. Левое плечо вперед, правое плечо вперед. Разворот на месте и, конечно же строевой шаг. На плацу этому искусству нас учили часами.

     Вот где раздолье для мыслей!

     Внутренняя свобода!

     Меня никто и никогда не смог лишить этой моей свободы!

     Я мог думать о чём угодно в любой момент времени. И я уверен, что это главное, что тогда спасло меня и до сих пор продолжает отличать меня от животного.

     Разумеется, и на плацу не обходилось без издевательств, хотя там, как правило, присутствовали офицеры, но от этого издевательства над нами становились лишь изощрённее.

     Например, чтобы отработать строевой шаг, необходимо научиться его выполнять по частям: «Делай раз» – левая нога поднята и оттянута. «Делай два» – шаг левой ногой, нога опущена. «Делай три» – поднимаешь правую ногу,  «Делай четыре» – шагаешь.

     Так вот, самое тяжелое было, когда тебе командовали – «Делай раз», и ты замирал в воздухе с оттянутым мыском ноги, на которой, между прочим, не балетные тапочки, а солдатские «килограммовые» сапоги, а команда «Делай два» всё оттягивалась и оттягивалась, и так от минуты и до бесконечности!

     В такие моменты я обычно вспоминал своего легендарного деда, который ушёл на фронт добровольцем в возрасте пятидесяти пяти лет. Возраст уже был непризывной, но он оставил и деревенскую кузницу, и престарелую жену, чтобы защитить свою родину, как это делали до него его предки.

     Начал он свой боевой путь с обороны Москвы в сорок первом, а закончил в сорок пятом взятием Рейхстага.

     Деда я видел только  раз, когда в три года меня отвезли в алтайскую деревеньку, чтобы показать родителям отца их зауральского внука.

     Я помню, как он рубил дрова. Дед стоял ко мне спиной, по пояс раздетый; он виртуозно владел топором, и мышцы его играли. Деду шёл восемьдесят пятый год, но он не был похож на старца с палочкой, хотя под его сердцем застрял осколок.

      Всю войну он прошёл как заговорённый!

      Один раз в их костёр попал снаряд, но Леонид (так звали моего деда) в этот момент собирал хворост и чудом остался жив.

      В другой раз рядом разорвалась мина. Все, кто стояли около неё, погибли, а деду лишь разрезало осколком ремень.

      И лишь в последний день войны при штурме Рейхстага в него всё-таки угодили осколки фашистской гранаты. Деда тяжело ранило в сердце и оторвало три пальца на правой руке.  

     Если бы не то ранение, жил бы он и по сей день.

     До того, как я увидел деда, мне казалось, что кузнецы должны быть огромными, с горой мышц, богатырями, не зная устали размахивающими тяжёлым молотом. И я был несказанно удивлён, когда узнал о том,  что тот, кто орудует молотом, лишь подмастерье. Кузнец же тот, кто с маленьким молоточком собственно и выковывает то, что лишь разогревает «пудовым» молотом его подмастерье. И чтобы стать кузнецом, необязательно иметь два метра роста и косую сажень в плечах! Кузнец отличается не физической силой, но силой духа!

      Таким-то и остался в моей памяти дед, кавалер ордена  Славы трёх степеней[29]!

      Интересно, Татьяна Ивановна, а вы читали «Звёздный десант» Хайнлайна[30]? Там у него тоже описывается муштра, но как? Без этих унизительных и мерзких ежеминутных ощущений того, что тебя призвали не служить Родине, а лишь прислуживать местным божкам. Да, сержант деспот, но справедливый, всё знающий деспот, мастер своего дела, единственная цель которого - научить новобранца стать таким же, как он! А тут? Наши командиры напоминали мне больше какой-то инопланетный вирус, призванный лишь разложить и уничтожить нас изнутри!

     Представьте себе, что идет учебный взвод на полигон. Разумеется, для занятий необходима, переносная учебная база, которая укладывается в ящик, весом килограммов тридцать. Этот ящик несут двое курсантов - как правило, из числа особо провинившихся. Ящик тяжёл, но нести надо. И вот, в тот самый момент, когда силы после прохождения километров трёх на исходе, этим двум дается безумная команда: «Вокруг строя бегом марш!»

     Полигон, напомню, это мини-пустыня, сплошной песок! Тяжёлые сапоги вязнут в нём, но бежать надо! Первый круг вокруг не сбавляющего темпа строя, второй, третий… До тех пор, пока кто-то из двоих не спотыкается… Сержант этого только и ждёт! И вот, команда уже для всего взвода: «Вспышка слева!»  мы шарахаемся  вправо, упав лицом в песок от воображаемого ядерного взрыва! Лежишь и ощущаешь жар песка. Он везде: за шиворотом, на лице, скрипит на зубах. Ты даже рад, что упал есть секунда передохнуть, ноги с непривычки гудят, но звучит очередная команда: «Вспышка справа!», и  ты, оторвав себя от земли, падаешь в противоположную сторону!..

 

                                   

 

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ЧЕПОК[31]

 

 

     …О дне получки[32] мы  узнали неожиданно. И, хотя сержанты держали язык за зубами, по всему было заметно, что сегодня день особенный.

     Утром нас не так тщательно «муштровали», на завтраке мы ели положенные по уставу тридцать минут, далее нас, вопреки уже устоявшемуся графику, не повели в классы и вот  прошел шумок, что в кабинете у ротного сержанты уже получают на себя деньги. Даже сумма называлась: заместителям командиров взводов выдавали по шестьдесят марок[33], командирам отделений - сорок пять, а нам причиталось выдать по тридцать три «кровных».

     Во всей роте чувствовалось возбуждающее оживление и предпраздничная суета. Глаза сержантов искрили каким-то лихорадочным огоньком  и во всём их существе чувствовалось нескончаемое наслаждение предстоящим. Они отчего-то стали более дружелюбны, словоохотливы, хотя на вопросы о деньгах отвечали уклончиво или просто переводили разговор на другие темы.

     Но вот и нас выстроили в колонну по одному, и через четверть часа в моём нагрудном кармане уже лежали первые мои  армейские деньги.

     В коридоре я встретил Серёгу Минина. Высокого, хорошо сложённого парня, моего ровесника и земляка из Подмосковья.

     Сергея перевели в наш взвод совсем недавно, так получилось, что изначально его решили взять в местную медсанчасть, но что-то там не заладилось, и его вернули в роту.

     В отличие от нас, Сергей уже успел ознакомиться с городком и знал, где что расположено. Увидев меня, он очень обрадовался и, потянув за рукав, шепнул на ухо:

     - Ситников! Пойдём в чепок!

     - Куда? – не понял я.

     - В чепок! Я уже там был раза три. Сержанты посылали за Херши-колой[34] и мёдом. Но у меня не было денег, так что покупал я только для них!

     - А нас не поймают?

     - О чём ты! Пока всем взводам деньги не выдадут, такая неразбериха будет! Я думаю, они до обеда не управятся! Тем более что чепок рядом, идти от силы минут десять, а если бегом, то и того меньше! Пошли, не дрейфь!  Хуже, чем тут, нам уже не будет, зато оторвёмся пополной!

     Честно говоря, предложение было очень заманчиво, да и Серёга Минин мне очень нравился. Я тогда очень обрадовался, что у меня появился настоящий армейский друг, а это, выходит, наше первое с ним крещение или самоволка.

      По  дороге Минин рассказывал, как его взяли в медбратья, но у него оказалась серьёзная аллергия на хлорку и что от этого он даже слёг и провалялся в той же медсанчасти больше недели. Я откровенно завидовал Сергею. В тот момент, когда мы отрабатывали строевой шаг и спали без одеял, он, оказывается, наслаждался жизнью! Но новый друг разуверил меня: оказывается,  за стенами санчасти творилось покруче, чем у нас! Да, и  правду говорят: везде хорошо, где нас нет!

     А знаете, как я курсантом лечился, если что? Очень просто! Если прихватит, не дай бог живот, то я достаю из сухпайка пакетик чая, разжёвываю его и всё, дубильные вещества делают своё дело. Если же какие-нибудь порезы или ссадины, то я обычно после того, как отмывал руки от мазута, просто мочился на эти порезы и мозоли. Если же вдруг на ноге стало образовываться дупло[35], то я его замазывал «Pomarinom»[36]. С грибками же я боролся и того круче: выдадут нам новые портянки, я их сразу же несу в туалет. У нас там всегда стояла бочка с разведенной в ней хлоркой. Так я опущу эти портянки в бочку, прополощу, высушу и лишь после уже наматываю на ноги.

            Сначала все надо мной смеялись, издевались, даже обзывались «засанцем». Но после того как у меня чуть ли не у единственного оказались не сбитыми руки и ноги, а дупла мои затянулись, то ко мне стали прислушиваться. Так моя народная медицина завоевала должный авторитет.

            Есть такое выражение: «Деньги ляжку жгут!» В тот день они жгли меня как никогда. Татьяна Ивановна, Вы не поверите, но такого у меня до сих пор еще никогда не было. Нет, разумеется, я помню, как копил на фотоаппарат, как откладывал по пятьдесят копеек, экономя на обедах, но это всё не то! Тогда у меня и мама была, и дома ждал наваристый борщ, а тут…. не то чтобы я был голоден, - просто эти восточные марки подарили мне глоток свободы, а это дорогого стоит!

     Чепок – маленькое неприметное одноэтажное здание - по сути был центр притяжения солдатской мечты. Я потом еще узнал и о продовольственном магазине, и об офицерской столовой.  Но тут ты попадал как бы на гражданку, мог забыться, представить, что вот-вот в дверь войдёт какой-нибудь твой знакомый или знакомая, или мамина приятельница, и ты сможешь поздороваться или даже переговорить с ними.

      Иллюзии! Иллюзии! Сколько их было, Татьяна Ивановна! Сколько дум было передумано, сколько планов выстроено!  А как мечталось мне тогда, в минуты унижения! Боже мой! Вы даже представить себе не можете, как! Возьмите, скажем, этот чепок. Глянцевая мишура, новогодняя открытка. А скольких спас он своим присутствием? Может, поэтому и патрулей вокруг него никогда не было, а если и заходил патруль, так разве что за одним – тоже купить себе минутки три иллюзорной свободы!

     Взяли мы с Серёгой тогда много. С жадности, конечно, и с голодухи. Глаза разбежались. Одной «Херши-колы» четыре бутылки, две пачки печенья, баночку мёда, пряники и леденцы со вкусами экзотических фруктов. Такого я никогда еще не пробовал.

      В желудки наши поместилась лишь малая толика того, что мы решили съесть, поэтому, недолго думая, засунули мы большую часть оставшегося за пазухи и понесли бесшабашно в роту решив, до поры до времени спрятать лакомства в личных вещмешках.

      До роты, разумеется, мы не дошли! Перед входом в здание казармы нас уже больше получаса ждал взвод.

      Курсантов выстроили в три шеренги на спортивной площадке.

       Перед строем, что не предвещало ничего хорошего, монотонно прохаживался замкомзвод Выдра. В руках он теребил ивовый прутик.

      Сытые, на пике солдатского блаженства, мы даже сразу и не заметили, что это выстроен наш взвод, а когда заметили, было уже поздно, хотя, собственно, что  мы могли сделать? Рано или поздно, но нас бы всё равно наказали.

      Выдра увидел нас еще издалека. В тот момент я ощутил себя кроликом, который пищит, но идет на удава. Хищные глазки этого зверя-человека предвкушали долгую мучительную месть за то, что он так и не дополучит часть наших марок на добротный музыкальный центр фирмы «Sharp»,   которым он собирался блеснуть перед своими односельчанами в забытой богом Кукуевке!

       Да, Татьяна Ивановна, у курсантов отбирается большая часть их получки под видом коллективной закупки подшивы, зубной пасты, мыла, тетрадок, ручек, а на самом деле оседает в карманах у наших командиров.

       И вот мы с Серёгой совершили проступок, который необходимо было пресечь на корню! Да так, чтобы прочим неповадно было. Короче, мы с Мининым должны были стать козлами отпущения.

       - Ваня! Самое главное молчи! Чтобы тебе не говорили – молчи! Я уже это проходил! – успел шепнуть мне Серёга, и мы медленно поплелись к строю.

     Нас уже ждал Выдра. Настал его звёздный час!

      - Разворачивайтесь так, чтобы вас все видели! Посмотрите на этих чмошников! Ну что, все деньги проели? А на какие шиши вы себе будете необходимое покупать? Сколько у вас еще осталось? А ну, выворачивайте карманы!

     Вывернуть карманы мы с Серегой не смогли, так как наши руки оказались заняты. И мы стали аккуратно извлекать из-запазухи всё, что не успели съесть в чепке. Вскоре перед нашими ногами выросла внушительная аппетитная кучка цивильных[37] продуктов - заветная мечта любого из стоящих перед нами в строю  таких же, как мы.

     - Та-а-а-к! – протянул Выдра, - Хороши! А ну, взяли и перед строем всю эту порнографию съели! – мы, не понимая, переглянулись, - Ешьте, я говорю!

    Мы с Серегой нагнулись за вкуснятиной, которая, честно говоря, уже не очень-то в горло и лезла!

   - Самое главное, колу пей в последнюю очередь! – услышал я взволнованный шёпот Минина!

   Для меня это было нелогично! Как известно, лучше не есть всухомятку, а запивать водой, но я послушался друга, и, как выяснилось после, правильно сделал.

   Сначала мы начали разжёвывать печенье, разумеется, скорчив недовольные гримасы  и стараясь есть как можно медленнее. На наше счастье печенье оказалось воздушным и практически само таяло на языке. Покончив с печеньем, мы перешли на мёд. Тут дело оказалось сложнее. Съесть двести граммов мёда, да еще не запивая, было делом нереальным, но, открыв пластиковую банку и распробовав её содержимое, я вдруг понял, что это не мёд, а что-то очень похожее на него.

     «Мёд» нам волей неволей пришлось запить «Херши-колой», и только тут я понял предостережение друга. Кола настолько пенилась, что буквально раздулась в животе, и после этого больше в него уже ничего не лезло. А нас еще ждало каждого по три сдобных булочки и  пряники.

     Незаметно  для старшего сержанта, который буквально нависал над нами, Минин ткнул меня в бок и продемонстрировал следующее.

      Сначала он сильно вобрал в себя шею, после чего набрал лёгкие воздуха, замедлил дыхание и… рыгнул, да так, что кажется это походило больше на победный рык.

     Выдра весь покраснел. Ивовый прутик в его руках сломался, а нижняя губа затряслась!

    - Ах, ты ЧМО  курсантское!  Я  тебе рыгну! Жри, что осталось!

   В это время я попытался повторить отрыжку Минина, но вместо этого меня вырвало, да так неудачно, что я забрызгал сержантские сапоги.

    - Жрать, я сказал! – уже скорее визжал, нежели кричал Выдра.

         Татьяна Ивановна, знаете, для чего нас заставили, есть с Серегой перед взводом?

          Стоило лишь нам встать в строй, как со всех сторон нас стали подталкивать и щипать.

       - А теперь, – заявил злорадно Выдра, - чтобы другим  впредь неповадно было, мы с вами проведём профилактическую работу, и благодарите за всё ваших товарищей! Задача перед вами будет такая: сначала вы из помещения казармы в общий коридор выносите кровати. Затем циклюете пол и натираете его мастикой, после чего возвращаете кровати. На всё про всё у вас будет тридцать минут! Если не успеете, пеняйте на себя!

     Этот кошмар до сих пор стоит у меня перед глазами.

     Мы в противогазах. Стёкла в них запотели. Дышать с непривычки тяжело. Натыкаясь друг на друга, мы вытаскиваем двухъярусные кровати, отдавливая пальцы ног и сбивая в кровь руки. Разбираем между собой циклю. Счастливцы те, кому достаются профессиональные скребки, но их всего лишь четыре на двадцать семь человек, у остальных в руках кусочки стекла, которыми мы должны соскрести слой старой мастики. Кутерьма. Каждый мешает друг другу. Все на четвереньках. Проходит двадцать пять минут. Мы не успеваем, и нам даётся команда: «Отставить», а это значит, что кровати необходимо вернуть на место  и  всё начать сызнова!

     Обед мы уже явно пропустили. Рота пять минут, как ушла. Поднявшийся к нам прапорщик Ступак дал на это добро!

     И вот голодные, озлобленные сослуживцы готовы нас с Мининым растерзать!

     Сначала достается мне. Кто-то из них, пока я на карачках циклюю пол, пинает меня в левый глаз. Стекло противогаза трескается, но не разбивается. Но, видно, им этого мало! Самый крепкий и задиристый, явно науськанный сержантом, подходит ко мне и в общей суматохе тащит к выходу. Выдра делает вид, что не замечает!

     - Пойдём, Ситников, в туалет! Разберёмся! – говорит он мне, сняв противогаз.

     Я тоже стягиваю резиновую душегубку и убираю в сумку, надетую через плечо. У нас обоих  лица красные покрытые потом. Коротко стриженые волосы, почти под расческу, отливают мокрым блеском. Я, повинуясь, иду за этим парнем в туалет. Он идет  вразвалочку, демонстрируя свою силу и то, какой он атлет. Мне отчего-то становится смешно. Но я сдерживаю смех, и мы заходим в туалет.

     Он поворачивается ко мне  лицом и, потихоньку надвигаясь, как бы оправдывая себя и одновременно заводя, выговаривает:

     - Ну ты, Ситников, и чмошник! Из-за тебя весь взвод остался без обеда, сам-то нажрался в чепке!

     - Подожди! Подожди! – останавливаю его я, - Тебя как зовут, зёма[38]?

     - Григорий! – замешкавшись, отвечает он и перестаёт надвигаться.

     - Слушай, Гриша! Я так писать хочу! Можно я сначала пописаю, а потом ты уже будешь со мной разбираться? Дело то минутное!

     Такого поворота Григорий явно не ожидал.

     - Давай, только по-быстрому!

     Я подхожу к унитазу и становлюсь к моему палачу спиной. От всей комичности ситуации меня снова охватывает истерический смех и я не могу сосредоточиться, чтобы сделать своё дело.

    - Эй, ну ты скоро там?

    - Гриша, подожди, я не могу сосредоточиться! Знаешь…. – я решаю прервать процесс и разворачиваюсь к Григорию, разумеется, сделав шаг в сторону. И в этот самый миг я вижу, как его нога, направленная мне в спину, проносится в нескольких сантиметрах от меня и попадает в дырку унитаза. Как я уже рассказывал ранее, унитазы у нас стояли особенные, почти полностью утопленные в пол, так что бедный Григорий со всего маха угодил в непредвиденную ловушку. На вопли и стоны очень быстро прибежали сержанты.

     Для Григория избиения меня закончилось очень плачевно – он сломал ногу.

     Экзекуцию с натиранием пола прекратили. Григория на руках отнесли в медсанчасть, а нас, хоть и с опозданием на сорок минут, испуганные происшедшим, сержанты всё-таки решили отвести на обед.

     В строю на меня поглядывали все с опаской. Еще бы, я оказался героем. Сломать ногу такому борову и, как выяснилось, каратисту! Да еще с открытым переломом! Я пытался рассказать, как всё было на самом деле, но мне никто не верил! С этого момента меня зауважали и до конца  учебки никто уже даже пальцем не тронул. Более того, день ото дня эта история обрастала несуществующими подробностями, которые, смакуя, передавали из уст в уста - как правило, в курилке.

      Что же касается Серёги Минина, ему в тот же вечер устроили тёмную, да так, что отходил парень после неё очень долго. Дружба наша с этого момента разладилась, а через три дня весь наш взвод расформировали по другим ротам и взводам, но на это, как оказалось, возникла совсем иная причина.

 

 

 

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

СТУДЕНТЫ

 

     А обстоятельства оказались удивительны. Министр обороны, из-за колоссального недобора по всему СССР, неожиданно в тот год  издал указ о дополнительном наборе в армию лиц из числа студентов первых и вторых курсов высших учебных заведений.

     Указ о призыве вышел  в конце июня, а в начале июля к нам в часть пришло пополнение. К этому времени мы  успели отслужить в Forts-Zinniе почти три месяца. Таким образом, все курсанты усвоили две вещи: первая из них заключалась в том, что эти вновь прибывшие «пираты» прослужат как минимум на сто дней меньше, чем любой из нас, а вторая – в учебке им суждено было пробыть лишь половину из положенного нам срока.

       Разумеется, армия – это рулетка: куда попадёшь, там и служить будешь, но когда ты осознаешь, что кто-то недополучил всего того, что пришлось испытать тебе, и мучаться он будет на порядок меньше, то невольно еще юное сердце твое ожесточается, и ты думаешь, почему не я, а он? Отчего такая несправедливость. И это есть самое страшное, потому как убивает в тебе милосердие.  А без него ты уже недочеловек.

     Всего в учебный полк прибыло сто двадцать курсантов, двадцать шесть из которых попало в нашу роту. И, разумеется, доверить их  воспитание решено было самому изощренному в этом искусстве ломки характеров, нашему изуверу старшему сержанту Выдре!

    Нас же, как я уже и рассказывал, наскоро разбросали по разным ротам, и Выдра приступил к дембельскому аккорду[39].

     Несчастные новобранцы! Смотреть на них  без  слёз было нельзя! Я как заново прокручивал и переживал всё то, что недавно происходило с нами чуть более  двух месяцев назад. Хотя так на это смотрели не все. Многие из моих сослуживцев ехидно злорадствовали, а кто-то даже специально, если удавалась свободная минутка, приходил поглазеть на то, как Выдра глумится над новичками.

     Но Выдра превзошёл сам себя. Вот что он придумал: взял да и оставил у себя во взводе одного из нас, тупого крепкого деревенского паренька.

    Его превратили в надсмотрщика. Он стал буфером между «зелёными» и  Выдрой.

 

    Впитав всё, чему он еще недавно подвергался сам, этот новоявленный командир доходил в своих издевательствах порою даже намного изощренней своего учителя.

    Невысокий, полный, уже в успевшем полинять под летним солнцем «хб[40]», с ослабленным ремнём и расстегнутым воротом, стоял он в таком виде перед такими же курсантами и отдавал удивительные по своей тупости приказы: «Лечь! – Встать!», «Лечь! – Встать!», и это могло затягиваться на часы, в то время как командиры отделений преспокойно оформляли свои дембельские альбомы или банально спали. 

     Серёга Минин попал служить в соседнюю роту, что было не очень хорошо. Роты соревновались между собой и к чужакам во взводах относились настороженно.

     Мне же повезло больше других. Меня оставили в нашей роте (в этом, разумеется, помог  Гога). Но взял старшина Дедберидзе меня не к себе, а «оформил» в третий взвод старшего сержанта Гупало. Отчего? Я думаю, так было лучше для всех.

    

 

 

 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ОФИЦЕРЫ

 

 

 

     Так получилось, что я еще до сих пор не обмолвился о наших офицерах, лишь упомянул о том, что во время строевой подготовки они иногда появлялись и даже принимали в ней действенное участие.

     На самом деле офицеры в роте были всегда с шести до девяти вечера. Кроме того, появиться в роте они могли в любой момент. Но отношение к ним у нас было, мягко говоря, наплевательское. И не потому, что мы их не уважали, или не боялись. Самое страшное, что мог сделать офицер, это дать нам наряд вне очереди. И физически нас никто из них не наказывал, за редким исключением при выполнении учебных задач. Вассалами офицеров были сержанты, а мы вассалы сержантов, а, как известно «вассал моего вассала не мой вассал[41]». Сравнение конечно не ахти, но объясняло многое, и почему, особенно в первые недели, офицеры оказывались как-то в тени от нашей муштры, и то, что во время прохождения нами «Школы молодого бойца», еще до присяги, над обработкой нас трудились в основном сержанты.

     О присяге я вам, Татьяна Ивановна, говорить ничего не буду, так как это не интересно, кроме одного пунктика: на ней нам впервые доверили держать автоматы, правда, с пустыми магазинами.

     Я вообще, Татьяна Ивановна, в армии был поражён двумя неукладывающимися в моей голове фактами: Первое – мне всегда казалось, нет, даже не казалось, а я в этом был абсолютно уверен, что где-где, а в вооруженных силах, медицинское обслуживание должно было быть на высоте, то есть на самом высшем, недосягаемом гражданской медициной уровне! Но выяснилось удивительное! Самое большее, что могли дать тебе в медсанчасти, в случае обращения туда, так это пурген[42]. Хотя нет. Для того чтобы попасть в это медицинское учреждение необходимо было либо чудо, либо, по крайней мере, температура за сорок либо, когда ты уже не в состоянии идти (как Гриша, который сломал в унитазе ногу), и тебя просто вынуждены нести туда на руках. В остальных случаях общение с медбратом происходило раз в месяц по субботам, когда наступал банный день и нас вели в душевые, где можно было в течение минут пяти принять горячий душ  и поменять бельё. Тогда, при выходе из промывочной, сидел некий безликий мальчик в замызганном белом халате с ватной палочкой в руках и банкой зелёнки, которой он и мазал всех, закрашивая ссадины и порезы, дупла и мозоли. Зелёнка, как выяснилось, универсальное средство от всех видов травм и это никого не удивляло!

   Второе…. Я всегда думал, что главная задача моя в армии будет служить, то есть обучаться военной технике, уметь стрелять, овладевать тактикой, умением ориентироваться на местности, да мало ли еще чего должен знать солдат в современной армии! А вместо этого мы занимались чем угодно, но не обучением. Мы учились маршировать, (это еще полбеды!) убирать территорию части, копать, прокладывая новые коммуникации, наконец, зубрить устав. Устав, конечно, учить нужно, но главное, то, для чего меня призвали –  защищать Родину, нас не учили. За все первые полгода в учебной части я так и не научился толком стрелять ни из танка, ни из автомата, зато усвоил безукоризненно, как лучше убирать выделенную территорию и куда выбрасывать собранный мусор! Знаете куда? На соседнюю, не принадлежащую нам территорию!

     Кстати! Первая моя суточная отсидка на полковой губе, уже когда я стал сержантом, была связанна как раз с этим обстоятельством. Во время посещения воинской части дружественной нам армии ГДР, я простодушно спросил при нашем командире полка у их экскурсовода: «А сколько у вас каждое утро выделяется личного состава на ежедневную уборку территории?». На что экскурсовод, роль которого, выполнял немецкий офицер, улыбаясь и пристально смотря мне в глаза, с издёвкой в голосе ответил: «А у нас, товарищ сержант, не ссорят!» Хороший вопрос и достойный ответ, который стоил мне двадцать четыре часа в холодной кутузке.

     Так о чём это я? Я начал рассказывать вам об офицерах.

     Командирами взводов они были лишь теоретически, по существу нами управляли сержанты.

    Офицеры отдали нас на откуп сержантам. Сержанты же старались выбить из нас всё человеческое. Логика была железная, отработанная десятилетиями: Вымотанный солдат будет мечтать лишь об отдыхе, забыв о женщине. Голодный солдат будет мечтать лишь о еде, забыв об отдыхе, а  не выспавшийся солдат будет желать лишь поспать, забыв о еде,  отдыхе и женщине! Каково?

     И вот в этой мясорубке, ломались характеры, происходили  надломы судеб. Выжить можно было лишь тогда, когда относился ты ко всему этому, как к болезни, как к какому-то нашествию на тебя чёрных сил, которые рано или поздно должны были сгинуть.

    Я хорошо запомнил тот момент, когда у нас в роте появился новый ротный. Разумеется, до нового ротного, очевидно,  был и старый (выдавал же нам кто-то деньги), но я его абсолютно не помню, а вот этого, этого забыть трудно.

      Вы помните, Татьяна Ивановна, я вам рассказывал про длиннющий коридор с перевёрнутым белоснежным кафелем? Так вот. Время пять вечера. У нас личное время и я спустился на первый этаж. В коридоре практически никого нет, лишь только кое-кто из курсантов выходит из помещения роты в курилку и возвращается обратно.

      И вот по коридору из конца в конец, медленным, как бы тягучим шагом, переступает какой-то капитан: руки за спиной, как у заключенного, короткая модельная стрижка не может скрыть блондинистых  закручивающихся в барашки кудрей. Капитан в какой-то прострации смотрит как бы на потолок, запрокинув голову и периодически сглатывая, отчего его кадык в постоянном движении.

     - Кто это? – у дневального спрашиваю я.

     - Это наш новый ротный! Смотри, какой фазан!

     - Нет, он не фазан, больше походит на «Птицу Секретарь»[43]!   

     В этот самый момент капитан ровняется с нами, и я заглядываю в его лицо. Бледное, оно оказывается сплошь покрыто веснушками. Голубые очень выразительные девчачьи глаза и пышные ресницы. Взгляд напряжён и вместе с тем отстранён, хозяин этого лица чем-то встревожен, иначе, зачем бы он стал покусывать свои губы?

     Нет, это не ротный! Ротный таким быть не должен.

     Капитан больше походит на маменького сынка, эдакого избалованного шестилетнего мальчика, который неожиданно для самого себя вырос и в испуге оказался в капитанских погонах с новой игрушкой, под грозным названием вторая учебно-танковая рота. И вот он крутит в руках эту свою новую игрушку и недоумённо думает, что же с ней всё-таки делать?

     Кстати, особенность ротного в напряжении кусать нижнюю губу стала в нашей роте причиной насмешек и обидного прозвища «Фея».

     Всякий раз, когда я видел ротного или разговаривал с ним или выполнял его поручения, я невольно вспоминал один и тот же анекдот:

    - Папа! Хочу слоников!

    - Спи дочка! Уже поздно!

    - Нет! Хочу слоников!

    - Дочка! Ты же уже вчера их видела! Нельзя же каждый день!

    - Хочу сейчас! Хочу! Хочу! Хочу!

    - Ну, хорошо! Только на этой неделе это в последний раз! 

      Алло! Рота? Это говорит командир роты! Внимание! Учебная тревога! Подъём! Газы!

     Противовесом новому ротному стал его замполит.

     Заместитель по политической части, капитан Сидоренко, был человеком очень самоуверенным, спокойным, но властным, умеющим оценивать грамотно ситуацию и делать правильные выводы, которые, и это знали все, ложились на стол еженедельно в кабинете у резидента КГБ майора Золотухи.

     - Товарищи! Вступайте в партию! Так легче жить! – агитировал Сидоренко с высокой трибуны, и  я в этот миг понимал, что пока в партии, такие как замполит, я туда ни ногой, и отчего-то мне становилось жаль старенького военрука с его иллюзиями и со сколотым лучом ордена Красной Звезды.

     Я еще не отметил главной особенности нашего небожителя. Замполит Сидоренко страдал «зеркальной болезнью». Это когда ты можешь увидеть своё мужское достоинство лишь в зеркале. И не то, чтобы он был слишком полный, просто живот замполита был настолько велик, что это обстоятельство служило причиной всевозможных насмешек и анекдотов, разумеется, лишь в его отсутствие и только полушепотом.

     А сколько комичных случаев происходило с нашим командиром взвода старшим лейтенантом Гопаком!

    - Так! Гупало! Почему беспорядок в тумбочках? Я спрашиваю, кто живёт в этих тумбочках? Так! Эти тумбочки не идут сегодня в кинотеатр!

   Или…

   - Внимание! Сегодня мы изучаем ориентирование на местности! Все подняли головы и отыскали Полярную Звезду!

   - Товарищ старший лейтенант! Пилотки сваливаются!

   - Понял! Взвод, кругом! Десять шагов назад шагом марш!

     Или…

     - Так! Почему танк не заводится? Взвод! Быстро подошли и подтолкнули!..

    И это сорок две тонны!

    Наш командир взвода был чудо еще то!

    Красавец! Сложён превосходно! Под метр восемьдесят пять. Он больше напоминал балеруна, особенно по утрам, когда на утренней гимнастике офицерам дозволялось ходить в спортивной форме.

    Думаю, что от женщин у Гопака не было отбою!

    Интересно было смотреть на его выражения лица, когда он думал. Зрачки его глаз расширялись, и он в упор смотрел на предмет. При этом всё его тело замирало в стоической стойке и лишь покачивалось на мысках.

     Старшему лейтенанту Гопаку одному из первых присвоили очередное звание капитана.

 

 

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

МАРАФОН

 

 

 

 

     Известие о том, что в полку пройдет День интернациональной дружбы, пронеслось из уст в уста так скоро, что об этом  все только и говорили.

      Общаться с иностранцами мне до этого не приходилось, и я только лишь мог слышать о том, как они живут и чем таким особенным отличаются от нас. Я уже знал, что у немцев не служба, а мёд,  что живут они в казармах по четверо в комнате, и что их амуниция, как и личное оружие, находится тут же, рядышком в специальном шкафчике всегда под рукой и  не запертое!

      По приезду в Германию я видел немецкие  фундаментальные  современные дома, при этом уютные, будто из Тридесятого королевства... Хотя была тут скрыта одна заковырка. Отчего... не знаю от чего... но всё это казалось таким игрушечным и ненастоящим,  что и рассказы о солдатах живущих на таких удивительных для понятия русского солдата условиях выглядели заоблачными сказками о кисельных берегах с молочными реками.

       Улавливаете ход моей мысли? Когда я узнал, что к нам в полк приедут немцы, какую гамму чувств я смог ощутить? Разумеется, это было интересно и вместе с тем удивительно. Дорогая Татьяна Ивановна! Ну, конечно же, я знал, и то, что фашизм мы давно победили и что это дружественная нам армия, но вот отчего-то как увидел их в первый раз, как услышал то, как они говорят, как гавкают, фашисты фашистами, хотя и понимаю, что нельзя так! Хотя... да что там нельзя! В каждом немце сидит фашист. Это точно! Так же точно как каждый русский похож на другого русского незримо, духом.

     Забегая вперед, расскажу, что со мной в роте служил личный переводчик командира полка. Удивительный малый! Он заслуживает того, чтобы я прервал свой рассказ о дне дружбы и сделал небольшое отступление.

      Константин Чапурин родился в семье интеллигентов в провинциальной Самаре. Закончил по обмену университет в Карл-Маркс-штате. Переводчик от бога. Интуитивно чувствующий язык и не только! Если б вы только видели, Татьяна Ивановна, как он мог поставить на место! Как это у него гениально выходило! Спокойно, уверенно.

     Дело в том, что Костя обладал феноменальной памятью, плюс никогда не расставался с уставом,  Это и являлось его спасением. Например, первые недели в части. Заместитель командира взвода заставляет нас отжиматься от пола, а Чапурин сидит перед ним на табурете и, шелестит страницами «Комсомолки».

     Сержант сжимает кулаки, стискивает зубы, венка на его виске надулась, лицо налилось, но он лишь таращится на Костю, и еще более зловеще отчеканивает нам: «Делай раз, делай два», а всё потому, что Костя Чапурин доходчиво ему так при свидетелях объяснил, что мол товарищ старший сержант, по уставу сейчас личное время, поэтому извините, любые занятия со взводом согласовываются с дежурным офицером!

      - Подождите... подождите Иван! Какой устав? Просто ваш Чапурин, личный переводчик командира полка! Будь он простым смертным, тот же самый сержант размазал бы его по стенке… - развела руками Татьяна Ивановна, - Но я хотела бы вас вернуть к нашему разговору! Так что, по-вашему, выходит, и Эйнштейн был фашист, и Фрейд, и Мессинг

     - Кто это?

     - Эх, Ваня! Вот когда вы научитесь не клеить ярлыки на людей только тогда отношение и к вам будет иное. Вы тут заклеймили целый народ! Так нельзя Ваня!

         - Простите меня, Татьяна Ивановна! Я не хотел...

       - Вы достаточно умный мальчик, чтобы повторять за другими их доморощенные глупости... Так что там вы хотели рассказать про вашего Чапурина?

      - Забудьте! Лучше я вам о празднике дорасскажу.

      - И это правильно! Будьте Ваня последовательны во всем! Для начала хотя бы в ваших рассказах. Я сама, кстати, отношусь к немцам с большим уважением. Трудоголики умеющие работать. Вы не читали Иван у Федора Достоевского в дневнике писателя о них как написано? С юмором конечно, но и с уважением. - Татьяна Ивановна задумалась, хотела, было еще рассказать что-то, даже уже и приоткрыла рот, но в последний момент отчего-то передумала. Лицо ее из одухотворенно юношеского опять как-то сникло и одело маску непроницаемости.  

    Женщина откинулась на спинку стула и с небольшой долей доброжелательного цинизма, еще как бы по инерции  улыбаясь уголками губ, но  уже другим, снисходительно-повелительным голосом продолжила: И много к вам приехало в часть гостей?

     Иван, наблюдавший всю перемену, произошедшую в Татьяне Ивановне, невольно вздрогнул. Он стал всматриваться в ее лицо как бы ища в нем защиту и не найдя оной, глубоко вздохнул так, уже без видимой охоты продолжил....

     Выстроили нас всех перед зданием гарнизонного дома офицеров. Май. Солнце припекает. Так хорошо.

            - Кто на гражданке марафон бегал? - голос сильный грудной. Выглядываю из-за плеч товарищей. Стоит красавец офицер. Старший лейтенант под два метра ростом, атлетического телосложения. Форма на нем как влитая! Помолчал немного, как бы прислушиваясь и снова:

     - Я спрашиваю, кто  может марафон пробежать?

     Марафон я никогда не бегал. Всегда любил футбол. Особенно мне доставляло истинное удовольствие чеканка меча. Тратил я на это уйму времени, но это того стоило. Во дворе меня за это уважали, а это, согласитесь, для безотцовщины уже немало. Хотя с другой стороны согласиться на участие в забеге, значило заполучить на несколько часов кусочек свободы. 

       - Товарищ старший лейтенант! Я бегал!

       - Кто ты? Выходи из строя!

 

2

      Через четверть часа я уже находился на гарнизонном стадионе. Мне были выданы стоптанные полукеды, нулевые трусы, майка  и двойной видавший виды тряпичный номер, на котором  выцветшими чернилами было введено «сто семьдесят пять».

     Интересно! И где это они столько марафонцев найдут, подумалось мне, и я сосредоточенно стал готовиться к предстоящему забегу, который должен был стартовать из нашей части далее двадцать километров по шоссе  до мемориала на месте фашистского концлагеря Бухен-Вальд и после возложения венков памяти тем же маршрутом опять в часть. Одновременно с нами стартовали и  немцы. Те еще не приехали, но с минуту на минуту должны были быть. Наконец, я переоделся в нехитрую свою амуницию, которая после юфтевых солдатских гирь в два килограмма показалась мне райским  удобством, и осмотрелся.

     Меня сразу же привлекло одно недоразумение. Недоразумение это, одетое точно так же как я, то есть в те же нулевые тёмно синие трусы, светло синюю майку облаченное в такой же жёванный  тряпичный номер и стоптанные полукеды, разительнейшим образом отличалось от меня. Это самое не-до-ра… это самое чудо природы – курило! Да! Татьяна Ивановна! Да! Я стоял и, забыв обо всём на свете, смотрел на клубы белого окутывающего тщедушное тельце дыма, выпускаемого из пухлых треснутых губ центра моего внимания.

       Щупленький, сутулый парень втягивал в себя воздух через тонкую бумажную самокрутку так, как будто от этого зависела вся его жизнь, и по иному дышать он просто не умеет!

       Наконец я не выдержал и подошёл.

       - Привет! Ты марафон хоть раз бегал? – наивно спросил его я, уже понимая заранее, что мой вопрос обречён.

       - Бегал! – неожиданно тонким фальцетом, сосредоточенно выговаривая каждое слово, ответил безумец или вернее сказать пофигист, - Бывало за ночь три деревни обойдёшь, так страсть бабы хотелось…

       И  он в очередной раз стал высасывать всё, что можно за один вдох извлечь из папироски. Как фокусник, не разжимая сжатых в пучок губ, втягивая впалые прыщавые щеки в провал раздвинутых челюстей.

       Я отошёл. Продолжение завязавшегося было разговора теряло всякий дальнейший смысл. Нужно было разминаться. Но тут из-за поворота как айсберг показался очень красивый гражданский автобус.

      Величественно совершив круг почёта по засыпанной галькой беговой дорожке, он остановился как раз напротив меня. Двери с пуфом раскрылись и  сразу же один за другим  из его недр стали появляться немцы. Каждый из них выходил аккуратно, оглядываясь по сторонам и осторожно, как бы впервые, вступая на землю. Мне подумалось, что наверно так же американские астронавты спускались на поверхность Луны.

     Высокие, ладные, потомки атлантов. Все они выглядели настоящими геркулесами. Одетые в великолепные спортивные костюмы в цвет чёрно-жёлто-красного национального флага и  красовки фирмы Адидас. 

     Я стал наблюдать за тем, как «истинные арийцы» стали разоблачаться до шёлковых красных трусов и жёлтых футболок.

       Итак, старт был дан, и мы рванули. Именно рванули, поднимая клубы белой придорожной пыли стадионового покрытия. Немцы как-то сразу отстали. Даже не отстали - они исчезли! Представляете все и сразу. Сколько бы я не оборачивался, сколько бы ни всматривался урывками в даль,  их яркие насквозь пропитанные свободой одежды будто растворились в чëрной асфальтной массе. Но вскоре впрочем, мне стало не до любопытства. Солнце распеклось до плюс тридцати пяти. Предательски закололо в боку (побочный эффект солдатской каши) и я замедлил шаг поравнявшись с тем самым курильщиком. Он пыхтел, сопел, забирая воздух расширенными как у лошади ноздрями и во всëм его образе было нечто лошадиное.

     Так вот парень пëр... именно пëр как паровоз из какой-нибудь революционной агитки! Лицо его сделалось пунцовым, трусы полуспустились и держались, кажется лишь оттого, что потом прилипли к его перемалывающим расстояния икрам....

     Так мы и бежали с ним ноздря в ноздрю. Небольшая часть марафонцев во главе с геркулесом-физруком оторвалась далеко вперëд, но остальные бегущие растянулись по шампуру дороги кусками своего замаринованного в собственном соку мяса более чем на километр.

     Если бы я мог предположить что бежать мне придется с такими невероятными усилиями, я бы конечно не вызвался. Хотя нет... всë равно бы рванул. Дело принципа. Либо ты ломаешься и живëшь этой серой шинельной жизнью, либо стараешься выжить, сохранив в себе то человеческое, что изо дня в день выжимается из твоей души ржавой пружиной армейского бытия. "Быт" и "Я". Где "Я" на 740 дней стоит после "БЫТА".

  Любой, кто преодолевал хотя бы километра три не под ручку с девушкой, а как бегун, стиснув зубы, с ватными от непривычки к заданному темпу ногами,  знает, что бег - это изнурительнейшая пытка, где главное терпеть и еще раз терпеть. Но на одном терпении далеко не уедешь, необходим стимул, то, что позволяет вырвать из обезвоженного организма скрытые резервы. Психологический настрой на победу так же важен, как и физическая подготовка. К чему всë это? А к тому, что возникший из-за поворота Икарус расставил всë по своим местам. В нëм, с любопытством выглядывая и разглядывая дорогу, улыбаясь и приветливо махая нам руками ехали немцы...

       Одним из последних прибежал мой курильщик. Упал, и из носа его потекла кровь. Он упал на чëрный раскалëнный от полуденной жары асфальт: белое тщедушное тельце. Синий, облепивший его попу, парус трусов и стоящие кучкой пингвинов поодаль о чëм-то в полголоса переговаривающиеся немцы.

     То, что произошло после, рассказывать мне Татьяна Ивановна, желания нет. Скажу лишь, что во время возложения венка памяти из свеженарубленных еловых веток, говорливые до этого союзники как-то вдруг сникли под нашими взглядами.

     Возвращались в часть так же. То есть мы, у кого еще остались силы, пытаясь бежать,   немецкий  же десант, как и положено, был высажен за километр до финиша.

    Победила дружба.

 

 

 

 

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

НАРЯД ПО СТОЛОВОЙ

 

 

     Одним из самых ярких впечатлений первых моих армейских месяцев  навсегда останется наряд по столовой.

     Учитывая численность личного состава учебной части, в наряд по полку, каждая из рот заступала раз в пятнадцать дней. Кто-то из взводов направлялся на охрану  стратегических объектов в караул, кого-то распределяли на КПП[44], в патруль по территории городка, на охрану поста номер один[45], некоторые из нас, счастливчики, обслуживали офицерскую столовую, но главный ужас любого из заступающих в наряд, разумеется, являлся наряд по столовой.

     Сказать ужас, это не сказать ничего.

     Восход солнца вручную! Очень точное определение того, что мы  должны были делать и делали под зорким контролем наших сержантов, дежурного офицера (как правило, это был наш взводный), и главного действующего лица этого государства в государстве старшего прапорщика Переверзы.

 

Я рукопашный видела однажды

Раз наяву и тысячу во сне,

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне![46]

 

     Это как раз то впечатление, которое посещало каждого при одном только упоминании о том, что он сутки проведёт в этом курсантском аду, в наряде по столовой!

     В наряд по столовой мы заступали с вечера. Казалось чего тут такого? Помочь поварам подготовить один завтрак, один обед и один ужин. Привести продукты, начистить картошку, вымыть столовую и перемыть грязную посуду. Дело обыденное и рутинное. Ведь сколько столовых и кафешек есть на  гражданке. Работают же в них люди без видимого напряга, а, сколько таких же пунктов общественного питания я наблюдал во всех пионерских лагерях своего разъездного детства? Знаете, я вот специально, для сравнения после того, как закончу срочную службу, обязательно устроюсь на работу посудомойкой в какой-нибудь пионерский лагерь где-нибудь на черноморском побережье, и отдых и деньги, а тут….

       Если всё описывать по порядку, то подготовка к наряду начинается задолго до вечера. Уже перед обедом нам объявляют, какой из взводов идет работать в столовую. Из этих приговорённых суточному марафону распределяют уже конкретно каждого, кто и где будет дежурить. Пятнадцать курсантов направляют в посудомойку. Пять – в залы. Три в картофелечистку. Одного, и это, как правило, любимчик сержантов, в хлеборезку, а трёх, как правило, из числа проштрафившихся в варочную. 

     Варочная! Самое страшное, что только может быть в наряде по столовой! И страшна она не тем, что необходимо постоянно подтирать и натирать до сухого блеска кафельный пол, на который капает и капает жир, падает каша, и время от времени разливается какая-нибудь мерзкая раскалённая масленная жидкость. Варочная это двадцать четыре часа ползанья на четвереньках в пару, в дурманящих голодную голову запахах, под постоянные окрики и указания поваров, между ног которых ты вынужден виртуозно лавировать, лавировать и не дай бог тебе не вырулить! За это, как минимум, черпаком по голове!

    На моё счастье я в варочной ни разу не был, как впрочем и в хлеборезке тоже, где ты сидишь закрытым ото всех среди буханок белого и чёрного хлеба, россыпи кускового сахара и, нарезая хлеб, можешь его есть и есть сколько твоей душе угодно!

     Зря вы улыбаетесь, Татьяна Ивановна!

     Знаете, как  смещаются ценности в мозгах у некоторых курсантов?

     Я вам приведу один пример! Служил с нами один курсант по фамилии Козел, (ударение на «о») Хотя он КОзел, но козёл порядочный!

      Помню, как он горделиво показывал свою семейную фотографию, где он в центре, такой статный, с чёрными, пышными усами, великолепной шевелюрой, в костюме при галстуке и с красавицей женой под ручку. Не фотография, а картинка! И он же, стоящий перед нами лысый сморчок, с неправильной, яйцеобразной формой черепа, в замызганной курсантской форме, с постоянно текущими из носа соплями, неуклюжий, запуганный и затравленный зверь.

      Так вот  один раз я стал свидетелем невероятного. Я, как раз работал в залах, и мне приказали вымыть пол в хлеборезке. В это самое время заходит в хлеборезку  старший сержант Гупало и передает хлеборезу бутылку немецкой водки.  Водка эта распивается и всем становиться весело.

      Неожиданно Гупало, увидев меня, приказывает:

     - Ситников, а ну слетай, приведи нам сюда Козела! Он в варочной!

     Козел долго не мог понять, куда я его тащу, а, поняв, как-то весь раскис, опустил руки и обречённо пошёл вслед за мной.

     - Товарищ сержант! Ваше приказание выполнено! – отрапортовал я и пропустил вперед нашего «чудушку».

     - Выйди, Ситников, и закрой за собой дверь!

    Я вышел и стал ждать.

     - Козел! – послышался громовой голос Гупало, - пачку сахара хочешь и буханку белого хлеба? Не слышу! Да? Точно хочешь? Тогда давай, вот тебе сахар, хлеб,  поворачивайся задницей, нагибайся и спускай штаны!

     За дверью послышался какой-то шорох затем раскатистых хохот подвыпивших сержантов. Затем глухой удар и из распахнутой двери, которая мне больно ударила по спине, вылетел Козел со спущенными штанами и с пачкой сахара в правой и буханкой хлеба в левой руке.

     - Ах, ты ЧМО! Звучал ему в след раскатистый бас Гупало. Да я через полгода уже таких баб иметь буду! Нужна мне твоя задница педераст!  Ты понял, - обращаясь уже к хлеборезу, искренне возмутился Гупало, - И этот хрен на гражданке работал мастером цеха! Командовал людьми! Зарабатывал триста рублей[47]! Жил с потрясающей бабой! Представляешь! Надо будет ей письмо написать, за какого чморя эта дура вышла!

     За всю учебку я был в наряде по столовой раз девять. Но один из них врезался в мою память на всю жизнь.

     Дело в том, что сам по себе наряд, это как преодоление себя. То, что нужно перенести стойко и мужественно, как некую болезнь или безысходность.

     А теперь представьте, что эта самая болезнь, как гром среди ясного неба, приходится на какой-нибудь праздник! Разумеется, обидно: все отдыхают, ходят на концерты, кушают праздничный обед и ужин, а ты,  мало, что не празднуешь вместе с остальными, но с тебя в праздники и спрос вдвойне!

     В тот раз наряд нашей роты по полку пришёлся не просто на праздник, а на День Танкиста[48], плюс наш взвод пошел не в караул, не на КПП, а в наряд по столовой!

     Меня назначили в картофелечистку, а это значило, что до утра мы втроём должны были начистить ванну картошки. Чем быстрее чистили, тем больше нам оставалось на сон.

     Нам еще повезло, что с утра мы успели сходить на просмотр кинофильма и празднично пообедать с ножами и вилками, которые, впрочем, в руки никто не брал, но эти «светские» приборы горделиво блестели у нас на столах, мешая положить около себя распределённые между собой заранее кусочки чёрного и белого хлеба. Я не хочу тут вдаваться в подробности, чем отличался праздничный обед от непраздничного, скажу одно, что во всём этом была показуха, и лишь дополнительная головная боль для начальника столовой!

      Но вот в шесть часов вечера наш взвод привели на ужин где мы должны были остаться в наряде по столовой ровно на сутки до следующего ужина.

      Пока мои товарищи, которых распределили убираться в залах, принимали от предыдущего наряда целостность и сохранность имущества столовой, «посудомойка», «картофелечистка» и «варочная» должны были привезти с овощного склада картошку, капусту и лук.

       В этом месте я сделаю маленькое отступление.

        Понимаете, Татьяна Ивановна, до чего нужно дойти в своей жадности, бездушии или просто во вседозволенности, если в танковом полку, где наверняка имеются должные запасы и горючего и техники, заставлять чуть больше двух десятков восемнадцатилетних мальчишек тащить на себе грузовой, четырёхколесный автомобильный прицеп, причём на полуспущенных колёсах, начала порожняком две тысячи шагов до овощного склада, а затем, уже заполненным до предела, назад!

     Уж очень это напоминало либо бурлаков на Волге, либо галеры во время штиля, когда гребцов подгоняли ударами хлыста. Хлыста, конечно, не было, но пинки под зад никто не отменял.

     Младший сержант, поставленный над нами, еще любил по этому поводу и покуражиться. Встанет на дно прицепа и тащи его лишние килограммы.

     Нас это выводит из себя, а Фипонову в радость!

     Он сам отслужил лишь чуть больше десяти месяцев и ходил по сержантской иерархии лишь в «молодых».

     Так получилось, что именно младший сержант Фипонов стал моим командиром отделения после расформирования первого взвода. В его отделении я оказался одиннадцатым подчиненным, короче лишним.

      Но Фипонов меня не трогал, во-первых, он, очевидно, знал эту историю со сломанной ногой, во-вторых, меня часто забирал к себе Дедберидзе, а в третьих, и это очевидно был главный аргумент, с недавнего времени, наш замполит, узнав, что я в совершенстве владею машинописью, стал приобщать меня к подготовке и распечатке политической информации.

     Но то, что сходило с рук мне, не распространялось на  остальных членов моего отделения.

     Фипонов, сам очень слабый и болезненный человек, в свои жертвы выбирал таких же слабых и беззащитных.

      Опускался он в своих издевательствах до унижений низменных и мерзких. Один раз он при всех попытался поставить на четвереньки того самого Козела и заставить принести его в зубах сержантские портянки, но это заметил Гупало и вовремя пресёк эту омерзительную выходку своего зарвавшегося подчиненного. Я же тогда не выдержал и в лицо сказал младшему сержанту:

    - Что же вы делаете, ведь это не по-комсомольски, не по-нашему, не по-советски!

    - Совсем ты, Ситников, со своими политинформациями мозгами сдвинулся! Тоже мне замполит нашелся, ты еще ему, ЧМО, на ухо настучи!

    - Бог всё видит! - Неожиданно  для себя отрезал я.

    Овощные хранилища находились на самой окраине военного городка, в метрах двухсот от военного плаца, где и собрался весь личный состав полка по поводу знаменательной даты, нашего профессионального праздника. Нам отчётливо было слышно и то, как выступал перед офицерами и солдатами командир полка подполковник Коржаков, и то, как под барабанную дробь награждали отличившихся офицеров и сержантов, как после всего этого грянул оркестр с гимном Советского Союза, и все подхватили мелодию, скорее выкрикивая, нежели выпевая слова:

Союз нерушимых республик свободных

Сплотила на веки великая Русь….

 

     И в это время под звуки гимна начали взметаться в небо ракеты. Правда с началом темноты смотрелось бы еще лучше, но и так в этом был определённый шик.

      Пиротехнику разместили как раз между плацем и продовольственным складом, так что вкопанные в землю ракеты взмывали от нас в метрах ста.

      Зрелище оказалось завораживающее, так что погрузку капусты и картошки все, не сговариваясь, прекратили и только лишь смотрели в небо, как там, взрывались заряды тысячами маленьких  искорок.

       Я же этого всего не видел. В тот самый момент, когда грянул гимн, я находился внутри земляного склада и перекладывал картошку в вёдра.

       Я спешил, ведь у меня еще оставался шанс увидеть последние залпы салютов, когда дорогу мне к выходу преградил младший сержант Фипонов.

      Он посмотрел мне в глаза, и от этого взгляда мне стало холодно:

     - Стоять! Кругом! – А сам зачем-то, взяв мои вёдра, что за ним никогда не водилось, понёс их по деревянному настилу к выходу.

     Конечно же я расстроился! Но вернуться к перебору картошки мне не довелось!  Пронзительный безумный гортанный крик, заглушивший и музыку и звуки салюта, заставил  выскочить меня на поверхность.

    По небольшой забетонированной площадке бежал Фипонов. Из его груди бил ярчайший, слепящий глаза факел. Фипонов пытался сбить его руками и в шоке орал. Сначала все на это смотрели как завороженные, но потом, как бы очнувшись, разом стали ловить несчастного, но тот вырывался и лишь наматывал круги вокруг прицепа. Наконец, его удалось сбить с ног и повалить на живот. Человек пять держали его за руки и ноги. Фипонов вдруг стих, а из его груди еще секунд пятнадцать был виден этот зловещий свет.

     В тот самый момент, когда я решил выйти с вёдрами на звуки салюта, одна из ракет неудачно вкопанная, изменила свою траекторию и устремилась в сторону овощного склада. Её движение заметили все и вовремя расступились. Не заметил лишь Фипонов, который вышел с моими вёдрами и еще не успел поднять голову.

     Уже после, во время личной беседы с майором Золотухой, я отчего-то скрыл тот факт, что выйти с этими злосчастными вёдрами должен был я! И просто сказал, что младший сержант Фипонов решил помочь в погрузке картошки.

     Умирал Фипонов долго и мучительно. Фосфорная ракета обожгла у него почти восемьдесят процентов всех его внутренних органов[49]. Агония длилась две недели. И всё это время я осознавал, что вместо меня умирает другой.

      О смерти младшего сержанта Фипонова нам объявил перед строем старший сержант Гупало.

     После непродолжительного внутреннего расследования виновных в происшедшем так и не нашлось, и всё списали на несчастный случай.

     Хотя салютов больше не запускали.

   

 

 

 

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ПРЕДЕЛ ОТЧУЖДЁННОСТИ

 

 

 

     1.

    

      Самое страшное для меня началось тогда, когда казалось, что это  самое страшное уже навсегда позади, оставлено с курсантскими погонами и бесконечными унижениями беспощадных сержантов.

     Еще бы, почти всех моих сослуживцев отправляли в войска. Их ждала настоящая полевая обстановка, дедовщина и вольная жизнь, о которых у нас только и разговоров было.

     Я же, успешно сдавший выпускные экзамены и удостоенный сержантских лычек, оказался в должности командира третьего отделения моего же учебного взвода.

      Почему я остался? Ведь мог же не оставаться? Мог. Уехать как все…. Честно говоря, я испугался…. Нет, не трудностей и неопределённости. Дело не в этом. Еще на гражданке я услышал теорию, что заключенный, раз попавший на зону, уже не может без неё. Он превращается в нравственного урода, социального извращенца, существо, стремящееся опять и опять попасть за решётку, лишь бы только  не дышать воздухом свободы, лишь бы только опять в узость и тесноту камеры.

      Да, я смалодушничал.   Испугался перемен. Мне захотелось перевести дух.

      Татьяна Ивановна, я прекрасно понимал: меня оставили лишь из-за одного. Я чеканил более ста ударов в минуту и на чём? На откопанной в недрах  каптёрки старенькой и очевидно еще трофейной, помнившей пальцы эсесовцев  Zinger. Без особого труда за одну бессонную ночь мне приходилось стряпать для всей офицерской братии довольно-таки приличные политинформации, любовно размножаемые мной под копирку в кабинете командира роты под запах раскрытых не для меня консервов.

  

 

2.

 

    И сразу же я оказался белой вороной. Курсанты, почувствовали во  мне слабинку. Нет, не безволие, а именно то состояние, когда подчинённый, видя в тебе доброту, участие, порядочность, начинает незаметно для себя же самого пренебрегать твоими командами.

     - Подождите Иван! – Татьяна Ивановна облокотила руку на стол, нажав пальцами на переносицу и потирая уставшие от писанины глаза, - Я вас не понимаю. Это же что такое выходит? Если командир, порядочный и добрый человек, если он следует законам чести, так что? Ему, по-вашему, все сразу же должны садиться на голову? Бред какой-то? Можно быть и добрым, и одновременно требовательным!

    Вот возьмите школьного учителя. Если он профессионален, прекрасно освоил свой предмет, то доброта никак не отражается на успеваемости и отношении к нему учащихся, а напротив способствует обучению.

     А исторические личности? Суворов, как его любили и боготворили солдаты! Нет, Иван тут дело в ином, в том, что очевидно Вы изначально не предназначены для управления людьми, а ведь это целое искусство….

    - Очевидно, Вы правы, - Ситников, прикусив нижнюю губу, сложил руки замком и заплёл ступни за ножки стула, - Но с другой  стороны, мои вчерашние товарищи! Курсанты ставшие сержантами! Они уже примерили на себя красный колпак палача. Они уже попробовали вкус человеческой крови…Они, вчерашние «пираты» как-то сразу стали чураться меня.

     Предел отчуждённости настал для меня тогда, когда от меня отвернулись почти все.

     Помните, я вам как-то хотел рассказать о нашем полковом переводчике, Константине Чапурине? Так вот этот  сам человек, с большой буквы человек, попавший под призыв в двадцать шесть лет, после смерти своего второго сына. Как-то мне снисходительно сказал:

     - Хороший ты парень Иван, но с тобой лучше дружить на гражданке, а тут…  тут Ситников армия, так что Ваня, постарайся лишний раз не тревожить меня….

     Я тогда не обиделся, просто мне стало горько. Если уже и таких людей ломает, то, что тогда говорить о быдлости? Об этих толстощёких безусых мальчиках, дорвавшихся до душ человеческих, вывернувших себя наизнанку самой страшной своей стороной,  желанием унизить!    

     Непонимание... что может быть более весомым аргументом для того, чтобы уйти в себя. Раствориться в этой волне душевного подавления, когда каждая частица твоего существа испытывает боль.

     Что же я делал не так? Отчего, став сержантом, я лишь усугубил это ощущение страдания, неужели оттого, что физическое ощущение боли ничто по сравнению с душевным терзанием от невольного унижения такого же, как ты? Унижение себе подобного и есть унижение себя....

  Мысли эти, вполне овладевшие мной укрепили меня в том, что по мере своих возможностей я должен помогать унижаемым, тем, кем считал себя до сих пор. И мне стало глубоко безразлично мнение моих сослуживцев. На их стену непонимания я отвечал ещë большей открытостью и безрассудным желанием помочь.

     Пусть я один. Пусть вокруг меня пустота, но я буду делать, так как желаю....

     Верите ли, Татьяна Ивановна, что так я думал... искренне верил в эту свою особенность не причинять зла, и тем губительнее для меня оказывались неожиданные вспышки ярости. Курсанты, вполне освоившиеся в новой обстановке, стали отчëтливо понимать, кого необходимо обходить стороной, кого боятся, а на ком можно и расслабиться...

       И вот я стал срываться. За грязный подворотничок или мятую постель я уже мог заставить отжиматься от пола, а потом видеть этот презрительный взгляд и часами угнетать себя.

     Человеческое существо удивительно в своем свинстве. Чем более делаешь для людей добра, тем очевиднее становится то, что благоодаряемый оказывается у тебя на шее.

 

     - Как, например с вами?– Татьяна Ивановна смотрела на Ситникова с болью. – Что с вами, Иван? О чём это вы? Если люди поверили вам, если они увидели в вас человеческое, то не стоит так отзываться о них. Вы просто не смогли справиться, грамотно расставить акценты в ваших взаимоотношениях с этими затравленными человеческими существами. Поверьте мне, стоило вам проявить твёрдость там, где это действительно оказывалось необходимо и уважение подчинённых пришло бы к вам само собой. Сдается мне, хотя вы тут постоянно и твердите, что желаете служить, но при любом удобном моменте с этими же самыми курсантами вели себя как их сотоварищ, а не сержант их командир. Хотите вы или нет Иван, но между руководимым и руководителем должна быть непреодолимая пропасть, только тогда вы сможете достойно управлять  доверенными вам жизнями. Заметьте Иван, управлять строго по уставу.

      - Устав, Татьяна Ивановна, дело хорошее, но…. Это произошло в первый мой наряд по столовой в качестве сержанта. Радости в том, что я уже не тупо исполняю чужую волю, а раздаю указания, оказалось мало. Выступать в роли надсмотрщика, эдакого цербера, постоянно орущего и носящегося из посудомойки в зал, из зала в картофелечистку, из картофелечистки в варочную и ощущать на себе всю ответственность за завтрак, ужин и обед полка, врагу не пожелаешь! Но я бегал, до хрипоты срывал голос, в исступлении пинал под зад тех, кто, на мой взгляд, тормозил и не работал с должным усердием. Как же мне хотелось в этот момент взять и сделать всё самому!

     И вот я лечу. Проверяю  посудомойку, далее на задний двор, и  что я вижу? Склонившегося над контейнером пищевых отходов пирата! Он поварёшкой ковыряется в этой зловонной жиже, выуживает из неё каким-то чудом угодившие в нечистоты конфеты, и тут же разгрызает леденцы, жадно работая желваками.

     Как он стоял ко мне задницей нагнувшись, так я его и столкнул в эту парашу.

     От резкого толчка крышка люка закрылась. Курсант и вскрикнуть не успел, очевидно, очень больно ударившись головой. Но я еще секунды две глумился над ним, встав на контейнер. Затем, опомнившись, и стараясь не испачкать свой  накрахмаленный халат, я откинул крышку. На меня из помоев смотрели глаза затравленного зверя. Мой гнев сменился раскаяньем. Я приказал вылезти. Он выбрался. Я приказал раздеться. Он разделся донага. Я снял халат и накинул на него.

     Разумеется, происшествие сошло мне с рук. Но я-то знал, что превысил полномочия, что гораздо ниже опустился этого несчастного, что  пират плавал в дерьме секунды по чужой воле, а я оказался в этой мерзости до конца службы и по собственному желанию! Боже мой, и открыть крышку люка мне уже было некому!

     

 

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

КВАДРАТУРА КРУГА

 

1.

 

     Татьяна Ивановна казалась не такой как обычно.

     Из тщательно уложенных, обтянувших красивый овал черепа каштановых волос, выглядывала предательская прядь спешки.

     Волосы эти, затянутые в тугую удавку бархатной резинки и очевидно никогда не крашеные  являли собой ту уникальность женского достоинства, в которую, несомненно, входят лицо и фигура.

      Сорокасемилетняя красавца это знала. Выгодно выделяясь из серости своих коллег, она слыла независимой и даже дерзкой.

      От части это ей позволяло её положение. Татьяна Ивановна была замужем за  высокопоставленным офицером из генерального штаба, отчасти из-за её природного ума и удивительной работоспособности.

       Как бы там ни было, но Татьяна Ивановна успешно продвигалась по служебной иерархии, как альпинист расчётливо карабкаясь всё выше и выше, обходя возможные обвалы, где надо рискуя и наоборот где не надо пережидая непогоду и риски обвала.

     Сегодня у нее, как и у ведомого ей пациента наступал решающий в её жизни момент.

     Татьяну Ивановну переводили в Москву, а это значило, что она, наконец, сможет увидеть старшего сына, который уже как три года учился в столичном медицинском вузе.

        Иван Ситников чем-то тронувший её сердце, являлся для этой женщины если не её совестью, то тем, о чём она, спустя годы  будет вспоминать, как благородный поступок, граничащий с безумием. Если бы случайно вскрылось то обстоятельство, что заслуженный медик занимается  очевидным подлогом, о переводе в Союз можно было бы забыть.

     Всего этого Иван еще не знал, но чувствовал, что он, всецело зависим от этой женщины.

     - Иван! – Татьяна Ивановна посмотрела на Ивана, так как будто он был прозрачен, и сквозь него можно было разглядеть мельчайшие подробности висевшего за ним плана эвакуации при пожаре, - Иван! Сегодня назначена комиссия по аттестации на выписку. Вы в списке один из первых. Мне бы хотелось сейчас оговорить некоторые скользкие моменты вашего предстоящего собеседования, но прежде, еще раз расскажите, как вы сюда попали.

     - Я же…. – Иван обнаружил, что его рот пересох и говорить он просто не может – язык прилип к верхнему нёбу. Тогда он встал и на подкашивающих от волнения и нахлынувшей слабости ногах  подошел к столу  и налил из стеклянного графина полстакана воды. Сделал он это не аккуратно, пролив несколько капель на педантично разложенные бумаги.

     На одной из них, как от слезинок, буквы набухли, поехали и расплылись.

      Татьяна Ивановна заметив это,  быстро промокнула образовавшуюся кляксу и, бросив на Ивана уничтожительный взгляд, неожиданно сильно ударила раскрытой ладонью об стол:

      - Сядьте! – её крик прозвучал как выстрел. Затем, более тихо – Сядьте. – И после этого уже совсем спокойно, - Сядьте, Иван! Возьмите себя в руки. Ничего страшного не происходит, просто сегодня вас будет осматривать не один, а несколько врачей. И вас обязательно выпишут, но для этого вы должны мне помочь, а именно, внимательно выслушать и запомнить пару, тройку простых, элементарных вопросов. Вам ясно? – Иван утвердительно кивнул головой. – Посмотрите на ваш стакан, - и женщина взглядом и кивком головы указала Ситникову то, что он сжимал в руке. Полупустой сосуд с прозрачной жидкостью. – Видите, - Татьяна Ивановна попыталась взять тон дружелюбности, но это ей не удалось, и она опять скатилась на повелительное наклонение, - Видите, ваш стакан на половину заполнен водой. Он на половину пуст, или полон? Я хочу, чтобы вы считали, что он на половину полон, вам ясно?

     - Ясно, - и Ситников решительно, залпом, так, как обычно пьют не воду, а спирт, тремя нарочито глубокими глотками избавился от половины неопределённости.

 

- Успокоились?

- Успокоился.

- А теперь рассказывайте.

 - Что вы хотите узнать? Как я тонул? Как вода поднималась от щиколок до горла? Или то как получив воспаление лëгких с подозрением  на менингит я попал в госпиталь?

     - Значит так, - голос Татьяны Ивановны окатил Ивана ледяной требовательностью, я думаю, что зря я всë это затеяла и вам еще необходимо тут задержаться.... - Женщина встала и подошла к окну. - Уже весна. В Москве наверно так же сыро и промозгло. Знаете Иван, у меня есть сын, вы почти ровесники... И я хочу вам помочь. Подойдите к столу. Видите серую папку. Откройте и прочитайте то, как вы будете излагать события вашей биографии, если... я заостряю ваше внимание... если вас об это спросят, но до того отвечать на все вопросы чëтко, сбалансировано, без суеты. От этого зависит не только ваша жизнь, но и то, как скоро я смогу увидеть собственного сына.

    Иван сел на место с открытой папкой.

    Ровным для медика чересчур аккуратным почерком он стал читать педантично записанные вехи его армейской жизни. Выходило как не про него. Что-то было слишком искажено, что-то откровенно сфальсифицировано.   

     Как же это было? Как же это было на самом деле? Он должен... должен всë это запомнить навсегда для себя так чтобы спустя годы помнить и знать, что он сделал всë так как надо, так как он хотел и по иному бы он никогда не поступил.

 

 

2.

 

 

Иван подошел к подоконнику и попытался открыть старую деревянную уставшую от ежегодных перекрашиваний, по углам облупившеюся раму. По этим самым углам как по срезу дерева или скажем по панцирю черепахи, можно было без труда определять возраст этого безмолвного существа. Этой перекрашенной, перекрашенной, перекрашенной рамы. Он взялся за  древнюю ручку и рванул. Рама с хрустом поддалась, и он увидел еë внутреннюю боковину, она оказалась гадкой. С чëрными разводами от минувшей зимы и запечатанной паутиной.

За окном внизу у входа курили офицеры. Один из них с пагонами подполковника, пытался управиться с футбольным мячом, зацепляя его носком ноги и довольно-таки ловко отрывая от земли кусочек иной, той, доармейской жизни. Но чеканка не шла, мяч срывался, и это вызывало добродушное оживление и шутливые выкрики. Вероятно, члены комиссии мелькнуло у Ивана, и он попытался всмотреться.     Один из них показался Ивану знакомым, но где и при каких обстоятельствах Иван мог видеть его, Ситников вспомнить так и не смог.

Чугунная решетка мешала разглядывать, и Иван прильнул щекой к обжигающе-холодной поверхности. В этот момент он походил на разбившегося, упавшего с высоты самоубийцу который впечатался в резные витиеватости шероховатого металла, как размазанный на вырванном тетрадном листке в клеточку.

Четверть часа назад ему впервые за пятьдесят четыре дня не выдали симулирующую таблетку, и теперь он жадно ждал неизбежного.

Иван оторвался от решетки. На ладонях от сварочных капель остались красные вмятины. Эти въёдливые углубления  неприятно щекотали и раздражали его. Он инстинктивно оскалил зубы,  и тщательно, до скрипа моющегося стекла стал прикусывать и засасывать их, до тех пор, пока очень скоро к порезам не добавились еще и следы зубов.

Только тогда он спохватился и побежал в туалет. Согнувшись над раковиной и опустив руки в ледяную струю, он немного успокоился, хотя в голове продолжало пульсировать одно и то же:

Меньше чем через час решалась его судьба.

 

3.

 

     Товарищ подполковник. Сержант Ситников на комиссию для подтверждения дальнейшего прохождения службы прибыл!

Иван стоял в больничной пижаме перед многоуважаемой комиссией в сущности одиннадцатью невзрачных субъектов желающих уточнить разглядеть, выявить вменяемость этого вытянувшегося в струнку девятнадцатилетнего солдата.

    К чему эта преувеличенность? Зачем он стоит, так как на плацу? В конце концов, это же смешно. Руки по швам. Шея поднята и вытянута. Плечи развернуты. Надень на него форму и дай карабин - Часовой у мавзолея Ленина.

   - Татьяна Ивановна... - в полголоса обратился сидящий рядом толстый с бабьим лицом капитан... - Он у вас всегда такой....

   - В отличие от двоих предыдущих, этот солдат желает служить, - ответила Татьяна Ивановна и сделала вид, что углубляется в изучение разложенных перед ней документов, между тем под столом нервно, как выбивая напряженной ступней ноги и не замечая этого азбуку Морзе.

   - Вы думаете? - искренне удивился капитан впрочем, его щегольские пагоны с вытканными пятью звездочками на каждом как под чехлом были укрыты медицинским халатом.... - и уже поворачиваясь к Ивану - Сержант... вольно.

   Иван впервые три секунды, как и не слышал команды, но потом как дерево только что спиленное и еще не знающее об этом, наконец, качнулся и расслабил одну из ног в какой-то преувеличенной покорности.

    - Иван Ситников, Вы сюда приглашены для окончательного решения вашей пригодности в дальнейшем прохождении службы. Вам это ясно?

    - Так точно товарищ подполковник.

    - Откуда вы можете знать, что я подполковник?

    - Я видел из окна, как вы курили.

    - И вы меня запомнили?

    - Так точно!

    - Ситников, Вы знаете, почему Вы тут?

    - Так точно. Мой диагноз посттравматический психоз.

    - И как вы себя сейчас чувствуете?

   - Я хочу служить Родине!

   - Так что же с вами произошло?

   - Что со мной произошло? Ты спрашиваешь, что со мной произошло? Ты канцелярская крыса сидящая тут и выискивающая то чего нет! - но это ответил Иван, а другой Иван, тот, что стоял перед белыми халатами точно как пописаному ответил.

   - Стресс при моем нахождении в затопленном танке.

    - Так Вы, значит, сержант служить желаете!

    - Так точно!

    - Хорошо! А Вы что Татьяна Ивановна скажете?

    - Сержант Ситников был под моим наблюдением более месяца. За этот срок он, на мой взгляд, полностью преодолел посттравматический психоз, прошел курс реабилитации и в данный момент вполне дееспособен.

     - Возражаю!

     Иван покосился на вставшего с места капитана. Он узнал его. Это же тот самый офицер, признавший его невменяемым! Их глаза скрестились. Капитан смотрел на Ивана отстраненно и вместе с тем именно так смотрят не на человека, но на какую-нибудь злокачественную опухоль, от которой невозможно избавиться. Иван не выдержал и ухмыльнулся.

- Посмотрите на него! Ведь он вас всех дурачит! Водит за нос! Стоит ему появиться в части, как этот солдатик натворить такое….

- У Вас есть доказательства?

- Да бросьте! – и, обращаясь к Ивану, – Ситников, сколько будет «а» квадрат минус «в» квадрат….

- Протестую! – Татьяна Ивановна встала из-за стола. И сразу выяснилось, что капитан меньше её на целую голову, - Протестую! Это не приемная комиссия в университет!

- Татьяна Ивановна, - добродушно улыбнулся подполковник, - Успокойтесь, милочка, пусть солдатик ответит!

   Иван посмотрел на Татьяну Ивановну, затем перевел взгляд на подполковника и окончательно упёрся взглядом, так как будто это совсем не его взгляд, а окуляр для прицеливания и он переводит из стороны в сторону не голову, а башню своего танка, расчетливо прицеливаясь для смертельного выстрела:

   - Разность квадратов двух выражений ровна произведению разности этих выражений на их сумму. «а» квадрат минус «в» квадрат ровняется «а» минус «б» умноженная  на «а» плюс «б».

     - Молодец Ситников! Как от зубов!

    Капитан вспыхнул и побагровел. И уже было сел, как тут же вскочил.

 Нет! Выпускать его нельзя! По крайней мере, возвращать в ту же часть! Курс реабилитации, и это, очевидно, безвозвратно повлиял на всю его моторику, координацию движений!

      Договорить капитан не успел. Иван, как о чём-то вспомнил, стал внимательно озираться по сторонам, выискивая нечто. Наконец нечто было найдено. Оно сиротливо лежало около входной двери. Очевидно, поэтому Иван и не заметил его, когда входил. Распахнутая перед ним дверь своей массой просто спрятало то,  что могло либо спасти, либо окончательно погубить Ситникова. Но Иван об это не думал.

    

     Секунда и он оказался, скинув тапочки, около двери. Его нога подцепила и моментально отправила смазавшиеся от кругового движения бело-черные пятиугольники на сморщившийся от напряжения лоб. Лоб принял подачу и, выдержав паузу, скинул бесценный груз на плечо. С плеча на бедро. С бедра на ногу, затем опять на бедро, и уже только после на голеностоп. Застиранные казённые от времени полинявшие носки зафиксировали поступательное движение, и только тогда Иван положил истосковавшийся по профессионалу мяч рядом с паражённым  подполковником.

   - Посмотрите, что он творит! Да его в отделение для буйных мало!

   - Капитан! Товарищ капитан! Хватит. Вы уже всех тут достаточно утомили, – и  подполковник  дружелюбно посмотрел на Ивана. – Ну что, юноша. Значит в часть?

   - Да. Если можно.

   - Можно Машку за ляжку! Однако как вы лихо управились. Блохин, да и только.

   - Давайте-ка мы вас отправим в Союз. В отпуск. Деньков, эдак на тридцать. Или на сорок пять! Вы отдохнете. Увидите мамку. Отоспитесь! Отъедитесь! С девчонками пообщаетесь! Дело то молодое!

   - Нет! Если можно в часть!

   - Вы уверены?

   - Да. Уверен.

  

 

 

4.

 

     - Иван! Зачем вам всё это? – Татьяна Ивановна очень внимательно, всматривалась во взгляд девятнадцатилетнего парня, так и оставшегося для неё загадкой, - Вы же спокойно могли сейчас поехать в отпуск! Вдумайтесь, на целых сорок пять суток! Какая эта роскошь! А Вы? Опять в вашу же часть! Скажите! Зачем вам всё это? К чему?

     - Татьяна Ивановна, Вы знаете, что такое квадратура круга?

     - Это что-то из высшей математики?

     - В той тетради, которую вы мне передали, там есть определение этого понятия. Короче чтобы определить  площадь круга необходимо начертить два квадрата. Один внутри круга, другой снаружи.  Разность их площадей и есть искомое:

      - Да. Кажется,… Площадь круга пи эр квадрат или пи де квадрат разделить на четыре…. И что….

- Моя жизнь это круг. Внешний квадрат я уже вычертил, но для того чтобы узнать квадратуру, мне необходимо еще один, тот, что внутри меня. Татьяна Ивановна! Я должен вернуться в часть. Я должен пройти через это. По-другому никак. Иначе я никогда так и не узнаю, на что я способен.

     - Хорошо, но, а от отпуска, зачем было отказываться? Отдохнули бы, повидались с мамой!

     - И что я ей скажу? То, что я был тут?

     - Хотя бы, она же ваша мама.

     - Нет, Татьяна Ивановна, я отправляюсь в часть…

 

    Пропахший бензином заезженный рафик уже ждал Ивана больше часа, когда тот, наконец, вышел в сопровождении приехавшего за ним из части  дежурного офицера.

    «Неужели вырвался! Только бы скорее уехать от этого страшного места. А вдруг вернут?» - всё не верилось Ивану его освобождение.

 

 

 

  5.

     

- Ситников! Подождите! – запыхавшийся капитан схватил Ивана за руку. – Скажите честно! Это останется между нами! Слово Офицера! – И нагнувшись так, что его щетинистые усы  скользнули по щеке, прошептал – Вам помогала Татьяна Ивановна?

     - Слово офицера?

     - Да!  - И капитан вцепился напряжённым взглядом в насмешливые  глаза уже выписанного сержанта.

     - Но если слово офицера…. –  и Иван поманил капитана пальцем.

     Тот, в надежде так и прильнул  большим, торчащими из его раковины щетинистыми волосками, ухом к самым губам Ивана.

      - Если честно, - напряжённая пауза, - Если честно, то… нет, не помогала. Всего вам доброго, товарищ капитан!

      Рафик, полязгивая инструментом и пружиня промятыми сиденьями, уже выехал за ворота госпиталя, когда молоденький лейтенант участливо улыбнулся:

      - Ну что, Ситников, с выпиской тебя!  

     Но, Иван даже не обратил внимания, он чутко прислушивался к доносившейся из авторадиолы песне. Слова её  прорезаемые хриплым  надрывным  голосом  заставляли слушать:

 

 

Я скачу, но я скачу иначе,

По камням, по лужам, по росе,

Бег мой назван иноходью, значит,

По-другому, то есть не как все.

Мне набили раны на спине

Я дрожу боками у воды,

Я согласен  бегать в табуне

Но не под седлом и без узды…

 

 

- Что это?

-  Где? – лейтенант сначала даже и не понял о чём речь, - А, это Высоцкий.  «Бег иноходца». Слышал?

- Нет, не слышал. Бегал - И Иван, откинувшись на спинку кресла, стал внимательно всматриваться  сквозь замызганное стекло в осеннее  небо,- там, в высоте, уходя в чёрную точку, парила птица, - Ситников тяжело вздохнул и добавил, -  Ещё бежать и бежать…

 

     Здравствуй мама!

     Пишу тебе из своего взвода. У меня всё в порядке и я на прежнем месте. Представляешь, пока я был в госпитале, все вещи мои разобрали, даже часы прихватили, так как кто-то пустил слух, что я умер. Но это ничего, значит, буду жить долго!

    Самочувствие моё бодрое, немного правда приходится опять входить в прежнюю колею, но мне уже легче – ведь я «Лимон».

    Мама! Я буду ругаться. Слушай! Да пожалей ты себя! Не бери большую нагрузку! Зачем тебе еще одно классное руководство? А если  директор школы будет возражать, скажи, что мне сын запретил. Если себя не жалеешь, то ради меня пожалей! Здоровье – оно не на веки.

    Хотя с другой стороны я тебя понимаю – ты хочешь, чтобы у тебя время летело быстро и чтобы мы быстрее встретились.

    Моя заветная мечта поехать работать летом на юг, хотя бы на один месяц пионервожатым. Отдохнул бы, наконец, загорел.

   А у меня пока всё. Я тебя обнимаю, целую. Твой верный защитник

                                                                                                     Иван.

P.S. До приказа 265 дней или 38 воскресений, а было 710 дней.

 

 

 

6.

     Заявление на отправку в Афганистан он написал почти сразу же по прибытию в часть.

    Через три месяца после этого сержант Иван Ситников погиб  на одном из горных перевалов под Кабулом. Шальная пуля вошла в грудь    там же, где и у его старенького военрука  откололась  эмаль одного из лучей ордена Красной Звезды.

   

 

9 ноября 2006 г.                                                                 

город Одинцово.                                       

 

 

 

Опубликовано на сайте 11.11.2006